наши дни люди и недели не умеют любить, чтоб не исполнить всех своих желаний, и столь же скоро наступает охлаждение и неприязнь. Это и понятно, и применимо к слабосильным натурам, которые не знают драгоценности таящейся сердцем. Я не желаю и не стану поступать таким точно образом. А именно, как уже сообщала вам, не тороплюсь венцом, к которому прошу вашу доброту меня не принуждать. Но, конечно, любовь ваша не станет огорчать меня сильнее и напоминать о новых ещё планах, готовящих меня просватать за кого бы то ни было. Не считайте ответ мой гордостью, но он вполне твёрд и постоянен. Предоставим Единому Богу править нашими судьбами и положимся на Его милость. Её же прошу и от вас, любезная матушка, винясь в причинённом вам огорчении и уклонении от желания вашего. Остаюсь в прочем всем покорная дочь ваша

Налли».

* * *

«Здравствуйте, государыня матушка.

Вы хотите от братца знать о том, как господин министр трудится, что есть «кабинет», и где он бывает. Я расскажу о том, как сумею.

Собрания кабинета происходят не в здании двенадцати коллегий, где министр также бывает очень часто, но во дворце, принадлежащем прежде господину Ягужинскому. Артемий Петрович много прилагает сил к тому, чтобы заручиться поддержкою князя Черкасского и стать совершенным в кабинете принципатом. То нужно Артемию Петровичу не для чего иного, как для избавления жителей нашего отечества. Последние много огорчены и утеснены бывают силою персон, кои себя русскими не признают, русское все презирают, и отечество, на службе которому возвысились, не любят. Так, например, стараниеми оных персон в сентябре 1738 года, в кабинет подано было из Сената предложение «об экзекуциях в следовании малых дел, как и наиважнейших государственных». Артемий Петрович, напротив, желал бы и совершенно пыточное дело в России искоренить, но мог только мнение обратно в Сенат отправить с тем чтобы «отложить, пока уложение сочинено и исправлено будет, дабы люди напрасных пыток не терпели».

Вместе с тем, министр принимает к себе на службу лиц разных наций, не исключая и немецкой, полагая «того русским, кто сам себя таковым именует, отечество свое любит и о нем радеет».

Собрания кабинета происходят не всегда просто, и, особенно, заслугою графа Остерманна. При обширнейшем уме и опытности, вице-канцлер имеет нрав закрытый и манеру самую уклончивую. Он никогда не сталкивается открыто с господином Волынским, но ведет дело свое стороною. Однажды, Остерманн «презрев болезнь, и с тем именно чтобы во всем иметь согласие с господином Волынским», явился в кабинет первым, но ушел до появления его, просив «доложить его высокопревосходительству, что его сиятельство граф Остерманн изволил объявить, что доподлинно о имеющих к докладу делах не известен». Господин де Суда считает все происшествие подарком, преподнесенным графом, господину Волынскому, ибо произошло в самый день рождения его.

Подобным поступкам вице-канцлера Артемий Петрович очень гневается и бранит «закрытую политику» перед первыми персонами, как и перед дворчанами своими. Не однажды старался он, помня только счастие России, и забывая собственное оскорбление, сойтись с Остерманном приятельством, подарками, протекцией клиентам его, однако не успел ничем. Не зная, как «развязать кабинету руки», Артемий Петрович думал было искать против Остерманна у Миниха, но рассудил, что последний, не вдруг склонится к главе русской партии.

Точно, что фельдмаршал много сделал для славы русских, но при том не имел к ним жалости и губил без нужды. Для того чтобы гром имени его заглушал шум, производимый орудиями иных армий, он приказывал акции самые кровавые. Так, презрев мнения, поданные в военном совете русскими офицерами – Шафировым и Волынским, он предпринял штурм неприятельской крепости, унесший жизни более 4000 русских воинов, и с тем только, чтобы овладеть ею и славою победы, на несколько дней. Позже, укрепление это снова досталось русским, но осадою, которую и прежде советовали Миниху, которая, сбережа солдат, не наделала бы столько шуму круг имени нового Александра. Как дело господина Волынского, которым теперь он занят, не может дать лавров тотчас, но спустя годы, Артемий Петрович и рассудил, что граф Миних трудиться не станет.

Ваш любезный сын, напротив, служит господину министру со всем усердием и испрашивает ваших молитв в помощь себе и покорной дочери вашей

Налли».

* * *

«Здравствуйте, государыня матушка.

В дому, где Фрол служит, едва не произошло несчастье, ибо глава его, упал с горячей лошади, которую желал непременно сам выездить, чтобы преподнести в подарок принцессе Анне. Вы, конечно, помните по письмам моим, что Артемий Петрович много искуснее любого берейтора, но в этот раз провидению угодно было так распорядиться всеми обстоятельствами, что роковое событие разразилось со всею неизбежностью. Лошадь – молодая и капризная – была перепугана звуком выстрела, которым один из дворовых людей уложил крысу, замеченную, подле, вверенного заботам его, птичника. Хотя последний находился очень далеко от того места, где господин Волынской выезживал лошадь, ей довольно оказалось произошедшего, чтобы обезуметь и кинуться через ограду. Я думаю, и этот поступок ее не принудил бы Артемия Петровича прекратить урок, если бы самое жестокое наказание, не постигло баловницу тотчас же – то есть, если бы лошадь не споткнулась, приземляясь после прыжка, и не повредила себе насмерть спины и шеи. Таким образом, наездник едва не разделил несчастья своей ученицы. Только природная его крепость, не допустила ему переломать кости и лишиться чувств. Удар оказался столь значителен, что заставил Артемия Петровича лечь в постель, а его лекаря – господина С., родом испанца – поставить пиявок за уши и кругом места удара, то есть на весь правый бок, от плеч до колен. Я назвала вам имя господина С. только одною первой буквой, так как, по милости Божьей, Артемий Петрович очень редко нуждается в услугах лекаря, и оттого имя его для братца ново, и он не мог упомнить его целиком.

Не стану описывать вам состояния Фрола – оно было ужасно, не только мне, но и Гомеру, не изобразить того уныния, что посетило его. Скажу лишь, что горе братца вылилось слезами, лишь при известии, что патрон его вне опасности, какое вымолил он от господина С.

Впрочем, провидению было угодно вознаградить его тем же вечером, ибо Артемий Петрович, наскучив лежать по приказанию доктора и по причине значительной потери крови, случившейся виною пиявок, пожелал послушать его драматических декламаций, похвалы которым не раз слыхал от сына. Перескажу вам все событие.