«По дискурсам твоим, что между дворчанами ведешь, видно я не таков, чтоб рассудить уметь, кого держать в секретарях, кого – в лакеях, а кого – и в караульную послать наведаться, потому как забирают паче ума своего», – отвечал ему патрон и добавил к братцу:

– Вирши ты декламируешь отменно, но каково читаешь, знаю только по опыту сына, и хочу сделать собственный. Но что с тобою, любезный Фрол? Как ты бледен. Ужели и на тебе пиявки побывали?

Напомню вам, матушка, что спальня господина министра очень велика, и теперь углы ее совершенно потонули во мраке, скрывшем столы и кабинеты. Несколько свечей, в серебряных шандалах пылающие, озаряли пунцовые занавеси кровати, согнутую фигуру камердинера, стирающего с ковра следы процедур, предпринятых лекарем, сидящего подле, на стуле, дворецкого Кубанца, самого господина Волынского. Он облачен был в гордетуровый шлафрок, пунцового цвета, и укрыт камчатным одеялом, по темно-брусничному полю которого, шли белые, померанцевые и зеленые шелковые травы. Лицо его было бледно, несмотря на красных тонов тени, кидаемые занавесями, но весело. Обилие лавандовой воды, на употребление которой не поскупился Кубанец, все же оставляло в воздухе еще запах крови, а, быть может, он только чудился братцу, слишком потрясенному произошедшей бедой. От этой причины, он, вместо ответа, подбежал к кровати, упал на колени, спрятал лицо в складках одеяла и разрыдался. Артемий Петрович был растроган проявлением привязанности, столь красноречивым, и, гладя кудри Фрола, произнес с участием:

– Мой добрый Фрол, я знал, что ты меня любишь, но не предполагал, что так сильно.

– Я сам умер бы, если бы вы убились, – отвечал тот, между рыданий, которых никак не мог удержать, и которые заставили, наконец, его патрона приказать принести воды и несколько раз повторить уверения в своем совершенном здравии и расположении. После этих сильных мер, братец несколько успокоился и мог уже исполнить то, зачем зван был, а именно – приняться за чтение, как был спрошен Артемием Петровичем, чем он может и хотел бы быть удостоверен в его, Волынского, милости.

– Обещайте, что никогда не прогоните меня, – отвечал Фрол, не задумываясь.

– Как ты удивляешь меня, Фрол, – отвечал Артемий Петрович, сопроводив слова свои, взглядом изумления, – или, ты думаешь, кругом меня много найдется лиц, что стали бы сильно убиваться о моем несчастье? Ты, он, – Артемий Петрович указал на Кубанца, – Хрущов, Родионов, Петр Еропкин, граф Платон, быть может – Татищев. Разве назовешь хоть одного, кого бы я прогнал без вины, самой убедительной? Так ужели отлучу от себя того, кто умеет дорожить моим сердцем?

– Ах, – вскричал Фрол, – ничего другого мне и не нужно! Если вам потребуется не только усердие, самая жизнь моя – возьмите ее!

– Напротив, – улыбнулся Волынской, – хочу сберечь то и другое.

Фрол отвечал новыми изъявлениями преданности, в продолжении которых, Артемий Петрович позволял ему целовать свои руки и сам, несколько раз, целовал братца в лоб. Сцена эта слишком потревожила больного, у него начала кружиться голова, и он снова спросил воды, теперь уже не только Фролу, но и себе, после чего, откинулся на подушки и произнес:

– Что нынче за перевод сочинил де Суда? Жан де Менг? Гюльом де Лорис? Сэр Мэлори? По всему вижу, мало он труда несет, если для таких повестей час изыскал.

Он приказал камердинеру принести последний перевод де Суды.

«… любезная девица, – отвечал сэр Ланселот, – раз вы говорите, что так любите меня, я назначу вам тысячу фунтов в год, за вашу доброту, вам и вашим наследникам.

– Сэр, – отвечала Эвейна, – ничего этого мне не надобно, ибо если вы не желаете на мне жениться, или, на худой конец, не согласитесь быть моим возлюбленным, то знайте – дни мои сочтены.

– Прекрасная девица, – сказал сэр Ланселот, – увольте меня от того и другого.

Тут Эвейна упала в обморок, а очнувшись, принялась убиваться прегорестно. А сэр Ланселот стал спрашивать брата ее сэра Лавейна, что он намерен делать.

– Сэр, – отвечал тот, – что же мне еще делать, как не последовать за вами, если вы только не прикажете мне вас покинуть. Ведь со мною случилось тоже что и с сестрою моей – с тех пор как увидал я вас, сэр Ланселот, мне ничего другого не надо, как всегда следовать за вами и служить вам. Вижу, что сестра моя умрет от любви.

– Сэр, – отвечал сэр Ланселот – я от души о том сожалею и в беде сей не повинен, никогда я не сооблазнял ее ни подарками, ни клятвами..», – читал Фрол.

Вы, вероятно, удивитесь, матушка, узнав, что де Суда с легкостью составляет русские переводы не только с природного своего языка, но и с латинского, немецкого и английского. Текст, что я привела вам – образчик его «безделок», словами его. Артемий Петрович, когда бывает от дел свободен, то есть очень нечасто, слушивает такие «безделки», с большим удовольствием.

Признаюсь вам, что помянутая история сэра Ланселота и девицы Эвейны, породила во мне не только много жалости, но и несколько виршей, которыми ни за что не поделюсь ни с кем, кроме вас, зная, как они дурны, и сколько насмешек вызвали бы со стороны знатока, подобного де Суде.

«Баллада девицы Эвейны»

 «Мне веселия нет где ваш след не ступал,Где ваш взор не летал, там мне люта тоска.    С грусти я сторонсь и людей и потех.Мне без вас, господин, в свете сем не живать,Но не стану я слух ваш стенаньем терзать.    Я не льщусь, без ума, дерзко ровней вам быть,Чтоб могли вы меня как супругу любить.Разве мало под солнцем прекрасных есть звезд,Среди шелковых трав перламутровых рос.    Для чего не назваться мне вашим пажом,Во всем свете вам краше пажа не сыскать.Отчего бы вдвоем нам и в бой не скакать.    Из чего ваш значок мне нельзя понести,От стрелы и меча вас спасти.    Пред сверкающим строем я вскачь проскачу,Звонким голосом я прокричу:«Кто сомненье имеет, что мой господин честен,добр во всем свете един,Пусть сейчас мне о том объявит, и как