«Воспитании девиц». Одно в нём дурно – слабое здоровье, для чего он даже не бывает в бане. Но, льщусь, став клиентом лейб-медика он скоро совсем оправиться, ибо ты столь опытен, что найдёшь способ оказать ему помощь, бросив на него один твой пристальный взгляд». При сих словах Волынской сам бросил Налли взгляд, который при всей его холодности, также можно было назвать довольно пристальным. Она хотела было отвечать, в столь же остроумной манере и даже взялась за какую-то французскую фразу, как за самое смертоносное из имеющихся орудий, но расплакалась и убежала в канцелярскую.

Родионов, став свидетелем этой сцены, чрезвычайно горд был за своего патрона, сумевшего наконец поставить льстеца на место. Впрочем, поверженному сопернику, являл сострадание и убеждал его принять произошедшую перемену за благотворный урок, уберёгший его юность от дальнейшей порчи неумеренным употреблением лести всевозможных сортов. Надо отметить слова его падали на добрую почву. Налли вполне искренне полагала, что дружба к ней Волынского была каким-то чудом, сном, о каком можно вспоминать, но, которого безрассудно ожидать, как долженствующего продолжаться и наяву. Она с раскаянием признавалась себе, что вместо того, чтобы благодарить провидение за милости ей ниспосылаемые, она почти привыкла к ним и почитала уже неотъемлемыми. Рассудив таким образом, Налли успокоилась, и с удвоенным прилежанием занялась перепискою бумаг, которыми загружали её оба старших секретаря. Она благодарила небо за то, что ещё не лишилась места и просила, если то возможно, сохранить его долее.

Волынского теперь она почти не видала. Он постоянно занят в собрании министров или, охотясь с государыней в Петергофе. Лай, производимый сворами борзых и биклесов, крики доезжачих, звук егерских рогов, оповещали Налли о его выезде. Как недавно она выбежала бы провожать патрона вслед за Кубанцем и де Судой, услыхала ласковое слово, которым утешалась бы в продолжение разлуки, а может и приказ:

– Полно взаперти сидеть, Фрол. Собирайся, со мною поедешь.

Кажется с той счастливой поры минули годы. Теперь Налли с тем же усердием старается не попадаться на глаза Волынскому, с каким прежде – быть в них. Он явно стремится к тому же, не хочет и глядеть в ее сторону. За что – Бог весть.

Петр Артемьевич звал было к себе любимого декламатора, но услыхал от Кубанца: «Батюшка приказал вам более с Фролом Кущиным не сообщаться, потому как то ведет к малому его радению». Все то сказано при самом бывшем любимце, сопровождено насмешливым к нему взглядом. Прежде дворецкий не смел так держать себя, теперь Налли не смеет ничего возразить, даже спросить в чем заключено ее «малое радение».

Воображение в ней разгорается. Прочь тонкие кисти, нежные пастели, художество, кружевом штрихов, представляющее миниатюры с именами: «Артемий Петрович, говорит со мною во время обеда, происходящего, сего, такого то дня, такого то месяца», «Артемий Петрович, слушает мою декламацию, сего, такого то дня такого то месяца». Мастерство гения растет, берется за крупную кисть, за пурпур и золото красок. Созданные им полотна потрясают, ужасают всякого, кто ни глянул бы на них, прозываются: «Налли встает между кинжалом убийцы и Артемием Петровичем, входящим с триумфом в Рим», «Налли, пронзающая себя мечом, над урною с прахом, Артемия Петровича, погубленного врагами Рима».

Читатель пожмет плечами, покивает головою, промолвит: «И это грезы молодой девицы, влюбленной без памяти? Ужели они исчерпываются одним геройством»?

Не берусь представить ему сердце Налли. Замечу лишь, что образы, посещающие мечты любовников, пугали ее сильнее, чем кинжалы и эшафоты. Последними любовалась она смело, первые – подстерегал грозный страж с вопросом: «Точно ли несете вы благо Артемию Петровичу? Не скрываете ли под негой своей что-либо противное его чести, славе, добродетели»? Как нежное видение не умело дать верного пароля, но бормотало что-то невразумительное, то и бывало безжалостно изгоняемо. Слезы победительницы орашали следы его.

Таким образом, прошло около двух месяцев. Весь дом полагал, что скоро можно ожидать совершенного изгнания Фрола, а Родионов и, особенно, Кубанец, были нетерпеливы. Дворецкий считал даже, что какое-нибудь происшествие может ускорить это событие и случай к тому представился.

Сын покойного канцлера Головкин устраивал большой приём. В дому его ожидалась встреча польского и австрийского посланников – весьма деликатная по отношению к русскому двору, который наравне с австрийским полагал Польшу своим протекторатом. Волынской не мог пропустить сего собрания и приказал дворецкому:

– Церемониальный выезд, «берлин» шестериком, со свитою. Монбижу – впереди.

«Монбижу» называлась Налли в тех случаях, когда должна была участвовать в парадном поезде министра.

Указание до неё относящееся, показалось Кубанцу признаком неблагонадёжным, и он призадумался. На дворе Родионов распоряжался всем строем свиты. Кубанец подошёл к нему.

– Прикажи под Монбижу подать Дуру Турецкую.

– Что ты Василий. Дура его сбросит, ездить он не горазд.

– Сбросить не сбросит, а красоваться не допустит. Такими кренделями до Головкина доберётся, что вперед Артемий Петрович в нём нужды не найдёт, потому как ничего более, как красоваться, он не умеет.

– Как бы чего худого не вышло, – отвечал Родионов, чувствуя, что искушение увидеть позор и изгнание Фрола уже в самом ближайшем времени, слишком сильно даже для его неподкупной души.

Припомнился ему недавний разговор с хозяином, который, как мнилось ему, мог статься Фролу во вред, и на который потому не вдруг решился, боясь позволить неприязненному чувству собой руководить.

– Не хочу быть доводчиком, – говорил Родионов, – но за долг свой почитаю вам, Артемий Петрович, объявить, что Фрол попал в суспицию. Исполняя поручение ваше, и будучи послан к мадам Аркасс с письмом к принцессе Анне Леопольдовне, ввязался в спор с господином Рондо, бывшим там.

– Не могу сему верить. Сам посуди – столь скромного человека, каков наш Фрол – за редкость встретить.

– Сей скромный Фрол вызвал английского посланника на поединок, и если б не внимание и мастерство мадам Аркасс, острейшего ума и опытности дамы, то вызов был бы принят.

– Никогда не слыхал ничего несообразнее. Докладывай.

– Господин Рондо, быв свидетелем вручения письма вашего, позволил себе сожаление высказать о том, что оно не к фрейлине Варваре Дмитриевой, которая, верно, ждёт сей приятности. Фрол, по всему дальнейшему судя, оскорбился за честь конфидентки вашей, потому как имел дерзость господина Рондо перебить и сказал при том, что «…когда он, господин секретарь господина министра, говорит с дамою – то есть с мадам Аркасс – то никто другой, буде и посланник, не смеет