И тоже, «Песенка Эвейны»:

 «Милый прости – больше не мил мне.Если когда, так называла,Разве глупа была – счастья не знала.    Мимо печаль – вон убежала.В сердце ей места нет – его объемлет новый обет.    То, что привычно, не симпатично.Как же иначе?Солнце восходит, луч его бродит, прячутся тени.    Меня ласкает Важно Светило,И не напрасно,Я говорю ему: «Солнце прекрасно»!  

И несколько писем Эвейны:

 «Темны осенние древесы,Туманит взоры скучный вид.    Ничем для вас он не блестит,Единой прихотью не манит.    На место бронз и позолотИз облак, чу, алмазы даритВетвям несчастным ход времен.    И вот уж все кругом искрится,Все ново, празднично, невинно и нарядно.Не только в воздухе морозно и свежо,Но и для глаз взыскательных приятно.    Отнюдь теперь уж не уныло,И вы сказали мне: «Вот это мило».  

Другое письмо:

 «Когда бы можно было вам что преподнести,Чего бы только ум мой не смог изобрести:    Прелестный этот садик, чтобы для вас он цвел,Нарядный этот всадник, чтобы коня вам вел.    Красивый юный отрок вам в кубок будет лить,Невинная пастушка – свирелью веселить.    Прекрасные чертоги вас будут окружать,Чудесные виденья начнут вас посещать.    В блауханье райском вам птичка станет петь,Ей нет блаженства боле, как к вам всегда лететь».  

Верно, матушка, вы, по обыкновению своему, заслышав вирши, одолеваемы дремотою, потому потороплюсь кончить свой рассказ.

Артемий Петрович, по окончании Фролом чтения, промолвил:

– Ты и де Суда много успели бы у принцессы Анны, ибо для нее нет ничего приятнее, как описания несчастий какой-нибудь плененной царевны, говорящей с благородною гордостию. Хотел бы привить ей склонность не только к драмматическому стихотворству, но и к сочинениям иезуита испанского – Грациана, в особенности, к его книге «Грациан придворный человек», чтобы хоть немного имела искусства обхождения и проведывать, до себя касаемые, дела могла.

При сих словах, Артемий Петрович, ласковым кивком, отпустил братца.

Теперь, милостью Божьей, господин Волынской совсем здоров, также как братец и покорная дочь ваша

Налли».

* * *

«Здравствуйте, государыня матушка.

Наконец, могу исполнить желание ваше и оповестить о торжествах, продолжавшихся с 3-го по 17-ое июля, и поразивших великолепием всех очевидцев его – свадьбе принца Брауншвейгского Антона Ульриха с принцессою Анной Леопольдовной. Рождение, имеющее произойти от сего союза, уже теперь именуют наследником Российского престола. Указ Святейшего Синода приказывает поминать на богослужениях «ее императорское высочество вселюбезнейшую государыни племянницу, благоверную государыню Анну и супруга ее, всю палату и воинство их», сразу после имени государыни и цесаревны Елисаветы Петровны. Всем придворным особам от первого до 5 класса объявлено было позаботиться, к означенному дню, не только о богатом платье, но и о, приличных званию их, экипаже и свите. Артемий Петрович вынужден был войти в долги, истратив более 10 тысяч рублей, и много о том досадовал. В то же время, он не мог заказать себе и детям платьев дешевле, чем были на обер-гофмаршале Левенвольде и князе Черкасском, которые вели невесту к венцу. В свадебный поезд он ехал в великолепной испанской коляске, окруженный адьютантами, лакеями, гайдуками и скороходами. Платье всех лиц свиты также стоило очень дорого и должно было быть ново каждый день торжеств. Некоторые лица двора поражали оригинальностью убора слуг своих. К примеру, карета одного русского вельможи, имени которого не упомню, окружена была огромного росту арапами, черными, как ночь, и затянутыми в черного же цвета, бархатные платья. Одни только белки глаз и золотые запястья и кушаки служили светилами во мраке ее. В отличии от большинсва вельможных дворов, двор господина Волынского не содержит ни одного карлы или шута, до которых министр не охотник. Он отдает дань приличиям главного двора, обзаведшись несколькими лицами шведской, персидской, черкесской, индийской наций, кои в тот день, наряженные каждый в свое природное платье, также украшали свиту его. Похвалюсь вам, любезная матушка, признавшись, что и братец был удостоен сей чести, и скакал подле самой коляски своего господина, приняв обличье пажа его.

Фейерверки были устроены необыкновенные, так что заставили дивиться маркиза Шатарди – признанного знатока их. Сама невеста была убрана роскошно, корсаж платья из серебряной ткани был усеян бриллиантами, собственные прекрасные волосы завиты и уложены в четыре косы, венчавшиеся бриллиантовою же короной. Принцесса очень хороша была в сем уборе, о чем профессор Академии Якоб Штелин, в своей оде на немецком языке, и объявил:

 «Прочь Венера!… Пускай древность тобою веселится. То, что приятность принцессы Анны изъявляет, Всю твою славу далеко превосходит».  

За ужином следовали бал и машкарад. Для каждой кадрили требовался свой особый наряд. Домино, ленты, шапочки с кокардами, кружева, склаважи – шейные украшения в виде банта с драгоценными камнями, и прочие мелочи платья дочерей, обошлись господину министру почти столько же, во что стало собственное его платье. В субботу последовали оперы. В воскресенье машкарад продолжился в Летнем саду. Веселье сопровождалось пушечной пальбою со стен Петропавловской крепости и Адмиралтейской верфи. Ликование народа было необычайным, чему способствовала праздничная иллюминация садов, в которых три фонтана непрестанно били вином. Государыня, вместе с молодою четой, несколько раз выходила кидать червонцы в толпы людей, наполняющие сад.

Во всю неделю ужины и обеды обставляемы были самым различным способом, и переносили участников их, то на сельский луг, посреди гельвецкого горного селения, то в волшебные сады индийских владык. Платья слуг и господ, музыка, блюда, подаваемые на стол, танцы – все должно было вторить сим метаморфозам. Артемий Петрович, будучи одною из первых персон праздника, черезвычайно был утомлен оным и выказал большое удовольствие окончанием его. Как отец самый нежный, он более всего заботился, чтобы какое-либо несчастное происшествие, не повредило натуре, физической или нравственной, детей его, для чего во всё протяжение веселья, не мог предаваться ему с тою беззаботностью, с какой делали это иные лица.

Все пересказанные вам обстоятельства, сделались известны мне от Фрола, а ему, в свою очередь – от секретаря де ля Суды, который есть