– Опять запрется говорить без закрытия, – махнул рукой Мусин-Пушкин.

– Коли советник Полицмейстерской канцелярии страшлив свои же бумаги представить, противные помянутому лицу, что же от других желать, – вздохнул Эйхлер.

– Припугните его и вы, Артемий Петрович, не то как бы вовсе протоколов не пожег, – предложил Теплов.

– Меня переговорить пошлите, – вставил Кубанец, давно прислушивающийся к разговору, – не прогадаете.

– Всем ты взял, Василий, нетерпелив только. Не время.

– Слова цесаревны к сему делу применяете? – спросил Еропкин.

– Откуда достал? – с неудовольствием возразил Волынской, – не слыхал от ее высочества.

Еропкин смутился и отошел на другой край стола, будто наметив, для удару иной шар.

– К слову о генеральном рассуждении – читывал побеленную главу «о магистратах». Много лишнего пишете, Артемий Петрович, – снова вставил Теплов.

– Пишу лишнего? – изумился Волынской, и даже руками развел, – не много ли берете на себя, господин поручик? Что именно, полагаете вы лишним?

– Как вы спрашивали от меня положений, относящихся до магистратов английских, то и рассудил за доброе усердие, исполнив приказание ваше, и свое рассуждение о сем предмете приложить. Впрочем, оно не более, чем экстракт из указанной главы, с некоторыми уточнениями, и потому, все ваше остается. Я же не в том расположении его составил, чтобы к похвале своего суждения, но дабы пригодным к апробации учинить. Из сего, Артемий Петрович, благоволите заключить, что разумею под «лишним».

– Ежели всякое слово, иным лицам неугодное, лишним почитать, так лучше и мысль о всяком рассуждении оставить. Волка страшишься – в лес не ходи, ступай на двор, запрись, да сиди, – сердито промолвил Мусин-Пушкин.

– Изволишь видеть, каковы нынче переводчики пошли, нас, министров, учить думают, – отвечал ему Волынской, веселым голосом, и добавил к Теплову, – вот так всегда со мною будь открыт, и не несчастлив в жизни останешься. А что до апробации, точно, до нее не вдруг добраться. О беглых крестьянах тому уж скоро год, как мнение представил, а и по сию пору далее учереждения комиссии не успел – Остерманн не в шутку воспротивился. Через иных лиц, сколько втолковывал ему: в том не ущерб, но немалую пользу сыскать можно. Не должно сих несчастных ловить, точно злодеев, и прежним владельцам представлять, но учередить из оных скитальцев вольных земледельцев. То устроить не хитро, и для того мною комиссары в башкирские и калмыцкие земли направлены, ибо их именно и надо наполнять русскими поселенцами. Не злодеев разумею, но тех, кто единственно ради голода и жестокости своих господ покинул. Всем владельцам душ человеческих то радения о пользе последних прибавит, а России – свободных земледельцев. А ныне что имеем? Поселяне свои места покидают, а через год, другой, третий, снова на них силою приводятся, а те уж заросли, мало не лесом, и великого труда требуют. А тут еще экзекуция от покинутого хозяина.

– Между тем, от пустых башкирских земель государству угроза, – подхватил Хрущов, – разорение через возмущение кочевников. Прямая необходимость их русскими поселенцами наполнять. То не мои только слова. Василий Никитич Татищев тех же мыслей держится, а уж кому и рассуждать об азиатских планих, как не ему. Самая сведущая о том голова во всей России.

Налли слушает речи, глядит на игру, сама бьет по шарам, то и дело киксует, исполняя неприятную обязанность, лезет под стол, иногда – заставляет лезть других, но кажется ей, в покое нет никого кроме нее и Волынского. «Словно свидание» – с нежностью думает она, и желает чтоб оно никогда не кончалось. Увы, время не замирает вместе с сердцем ее, гости начинают прощаться.

– Запамятовал было, как вы пришли, а теперь объявить должен, – отвечает Волынской Трубецкому, – как государыня приказала на добро чтобы не играли, так должно долгу никакого теперь не делать. Из дружбы упредить хочу – все долги в два дня заплатить надо, не то векселя в полицмейстерскую канцелярию представить принужден буду.

– Что вы, Артемий Петрович?

– Ведь знаете кем то приказано – не мною.

– Так ведь герцог тех долгов и сам имеет множество.

– Так взыщите ж с него – с тем и свои долги легче встанут.

– Не ждал того.

– И я не ждал, а что же делать? Сам я послал к управляющим за деньгами. Истинно нищими скоро станем.

– Но вы, как не игрок, так и нужды не потерпите.

– Все ж таки малость некая есть.

– Малость… у меня ведь не малость! Артемий Петрович, знаете ли каков мой долг – две тысячи червонцев!?

– Всеконечно знаю. Он и записан у меня. Деньги представьте – расписку порвем.

– Неделю одну дайте.

– Помилуйте, как же я ее дам? Разве свои деньги за вас внесу? Я от сего, по-приятельски, не прочь. Случается, плачу же долги камердинера, дворецкого, так отчего же и князя Трубецкого долги не заплатить?

Кубанец рассмеялся, Трубецкой вспыхнул.

– Назавтра деньги представлю, – проговорил он, сквозь зубы, и вышел вон.

– А ты вздоров не делай, не оставляй за игрою благоразумия, так не вспокаешься, – крикнул вслед Мусин-Пушкин.

Волынской оборотился к Налли, словно только теперь о ней вспомнил:

– Вникни, юноша, сколь пагубна сия карточная игра, сия прежестокая страсть, сия фурия свирепая! На каковое унижение, человек, изрядного ума и рождения, приведен ею бывает!.

– Навечно помнить буду, Артемий Петрович.

* * *

«Здравствуйте, государыня-матушка.

Испрашиваю от вас извинений за задержку почты. Причиной тому крайняя занятость братца, которую и я должна была разделить, ибо он принес некоторые бумаги для переписки, приказав мне и де Форсу сладить с ними, если не хотим подвергнуть его выговору со стороны старшего секретаря Родионова. Теперь, когда несносный труд кончен, принимаюсь за другой, приятнейший, то есть пишу к вам.

Молитвами вашими, мы с братом вполне благополучны и здоровы, но только желание ваше, чтобы устроить сватовство мне с приглянувшимися вам, вдруг снова, кузеном Арсением, меня огорчило. Зачем нарушаете вы слово, что давали братцу, меня «не печалить»? Точно, что кузен мой человек добрых свойств и учтив, и родство третьей далёкости не предполагает никаких препятствий к браку, но согласясь на оный, не увижу более приятности жизни, а великое несчастье. Только постоянной любви, в которой воздаётся первая почесть Богу, а потом – тому, кто дороже остальных всех людей, в которой оба могут любить друг друга много лет сряду, не имея меж собой плотской страсти, бывает уготован добрый конец. В