– Идёт, под стать ей, – проворчал Родионов, увидя разряженную Налли. Голову её украшала шляпа с плюмажем, на руке висел драгоценный медальон, изображающий герб Волынского.

В то же время сам он, имея в руках трость с янтарным набалдашником, – в тон вызолоченной ткани платья, появился перед готовым своим поездом. Форейторы распахнули дверцы «берлина» – крытой кареты, украшенной снаружи золотою резьбой – два льва, на задних лапах стоящие, передними держали красный щит, с изображённым на нём крестом. Изнутри карета была обтянута, красным же, бархатом и имела плафон, представляющий в аллегорическом виде падение Швеции в Северной войне. Все заняли места свои. Налли, взволнована была не менее Турецкой Дуры полученным и минуту назад читанным письмом.

«…Милый сын,– писала Елизавета Алексеевна, после обычных приветствий, – на прошлой неделе был к нам нежданный гость, доверенный хозяина твоего обер-штер-кригс-комиссар Федор Иванович Соймонов. Он так много сказал похвал усердию твоему, которым Артемий Петрович весьма доволен и столько был учтив, что до слёз меня растрогал и обрадовал. Ты знаешь, одна только мысль о твоём благополучии мне отрадой бывает. Фёдор Иванович много расспрашивал о тебе и о сестре, об отце и деде и всех сродниках, так что я дойдя до пятого колена не знала, что ему отвечать, и должна была признаться в своём невежестве. «Я полагаю, матушка Елизавета Алексеевна, – отвечал любезный гость, – что специальная комиссия, для того господином министром собранная, подтвердить возможным сделает предположение, что хоть покойный супруг ваш и был пожалован в дворяне, но, конечно, не одну сотню лет имел связь с оным могучим родством, и вероятно, по несчастному от судьбы притеснению – впадению в бедность, опалу и другие несчастья – не мог истинно о том знать и рассудить. Потому не может не будучи благородного звания человек показать таких добродетелей, какие славный сей воин и достойный сын его являют. А посему прошу позволения вашего все бумаги, относящиеся до того пункта представить мне для копии». После того, как я исполнила его желание, гость распростился со мною самым учтивым образом и вручил 50 рублей и фарфоровый столовый сервиз. Я не знала, как принять подарки, но господин Соймонов объяснил, что они являются уже твоею собственностью, пожалованной за усердную службу и присланы тобою. Я счастлива была им, как явным знакам необычайной удачи твоей и нежной ко мне привязанности. Я не могла скрыть слёз, текущих при мысли об исполнении слов, произнесённых Налли незадолго перед отъездом вашим, о фортуне какого-то секретаря, пожалованного в камергеры. Ужели они исполнятся на тебе с точностью, мой Фрол?

Ты пишешь мне, что Налли знакома со многими в дому министра, и что господин секретарь иностранной коллегии де ля Суда более других внимателен к ней. Что за человек сей де ля Суда? Молод ли, добрый ли и каково его состояние? Сейчас так много стало ветреников, что в каждом боишься найти его. Молюсь об вас обоих и о том, чтоб господин Волынской отдал тебя, хотя на несколько дней, объятиям матери. А если сего устроить невозможно, то пришли сестру, чтоб я могла снова увидеть своё дитя и вместе с нею радоваться и благодарить Бога за его милость к нам».

Родионов подал знак трогаться, и Налли вскочила в седло. Но, предвкушаемого Кубанцем беспорядочного скакания по улицам города, долженствующего совершенно искоренить ненавистного Монбижу, не вышло, ибо всадник был ещё менее искусен в верховой езде, чем предполагал его враг. Пораженная коварством Турецкой Дуры, взлетевшей на дыбы, Налли вскрикнула, выронила поводья и упала на землю. По счастью, выпавший недавно густой снег, смягчил удар, и он случился не на скаку, а при самой посадке на лошадь. Налли тотчас поднялась на ноги и, прихрамывая, побежала к Родионову, чтобы просить его скорее дать ей другую лошадь. Но перед ним уже стоял Волынской, требуя имени того, кто назначил в поезд Турецкую Дуру.

– Виноват, Артемий Петрович, – отвечал адъютант.

– Виноват?! – вскричал Волынской, – а знаешь ли ты в чём мог оказаться виноват, если б у Монбижу нога в стремени запуталась? У меня в доме смертоубийство могло случиться – о том ты подумал?!

– Точно мой недосмотр, Артемий Петрович. Хотел красивей лошадку предоставить, не поопасался.

– Ну так поопасайся впредь, а не то не посмотрю на твои заслуги и пошлю управляющим над конюшенными мельницами.

В то время конюх, поймавший Турецкую Дуру и снимавший с неё седло, хотел было обратиться к своему хозяину, но не был допущен Кубанцем, сторожившим поблизости.

Родионов несказанно оскорблён был последними словами Волынского. В доме давно никого не наказывали, и подобная угроза в адрес старого адъютанта казалась неслыханным унижением. Он не выдержал такого замечания от любимого патрона и отвечал ему с видом пострадавшего за правду:

– Всегда безвинно за него терплю.

Волынской, уже было повернувшийся к адъютанту спиною, тотчас оборотился и замахнулся тростью. Налли бросилась между ними. Волынской вскрикнул и разжал пальцы, выпуская из рук своё оружие, но опоздал, и удар оказался бы доволен, чтобы сбить Налли с ног, если б Родионов не схватил её в объятия. Трость упала, никого не задев.

– Ах, любезный Фрол, что сделал я! – воскликнул с горестью Волынской, – увы, что за злосчастный день!

– Напротив, – отвечала Налли, – я почитаю сегодняшний день большою удачей – мне дважды грозило переломать кости, и дважды я не получил малейшего вреда. Это ли не фортуна, Артемий Петрович?

– Такая фортуна продолжаться далее не может! – решительно отвечал он и к великому изумлению Налли приказал ей садиться в экипаж. Во всю дорогу к Головкину она гадала над значением последних слов Волынского, но видя его погружённого в собственные мысли, не решилась прервать молчание.

Указав Налли тростью на, стоящие при входе в собрание, стулья, Волынской отправился разыскивать принца Гессен-Гамбургского. Налли наблюдала их беседующими с графом Левенвольде.

Если бы она не знала имени принца, то могла бы принять его за скромного и благовоспитанного человека без титула. Скоро к ним присоединился вице-канцлер. Он гораздо более принца походил на сильную персону. Проницательный острый ум его живо отражался в каждой черте лица и делал беседу его весьма занимательною. Тонкость и опытность сделала его осторожность величайшею, так что некоторые называли её робостью, но очень ошибались. По мнению Волынского, Андрей Иванович Остерманн умел находить смысл там, где другие видели одну пустую болтовню и наоборот. С дамами Остерман