бумаги и уходил, чтоб снова уже в неё во весь день не заглядывать.

Большую часть времени обер-адъютант, как и следовало по чину, проводил рядом с патроном, сопровождая его повсюду, а дома – в кругу семьи его, с которой держал себя с непринуждённостью сродника. Для него были заново отделаны и затянуты шёлковыми шпалерами два покоя рядом с кабинетом хозяина, один из которых служил ему чем-то вроде приёмной, а во втором он спал и кушал кофей. Кроме того, обер-адъютант приблизил к себе учителя де Форса, использовал его в качестве камердинера, а иногда и в качестве Цербера, охраняющего его покой.

Таким образом, Иван Родионов, покинув Фрола ожидающим изгнания, застал его вошедшим в полный зенит своего могущества.

– Как это, сударь, всё сделалось? – спросил он, оставшись наедине с де ля Судой, – Куда же ты, братец, смотрел? Все в доме говорят – Фрол, после поездки в Вороново, в великом кредите пребывает, и должно в ту поездку чему-то необыкновенному надлежало случиться?

– Не знаю, как рассудить о сём.

– И я не могу рассудить, как теперь дело можно поправить, – раздумчиво произнёс Родионов.

– Зачем его поправлять? Отчего ты так Фрола всегда искоренить трудишься? Кажется, кроме любезности ничего от него не видывал.

– Говорю тебе, он льстец и бездельник каких мало. Пользы от него ни на грош, а подарки на сотни выманивает. Недавно Анна Артемьевна выбирала у мастера для серег себе бриллианты, и на 50 рублей взяла. Он тут же вертелся и заказал себе перстень в ту же цену. Артемий Петрович приказал деньги выдать и даже никакого внимания к счету не изъявил, хотя я, нарочно, единицу впереди подставил, чтобы перстень будто в 150 рублей вышел. Хорошо еще, Фрол в углу своем сидит, и ни во что не мешается. Третьего дня, как Яковлев по кабинету докладывать кончил и из дому убрался, Артемий Петрович весьма дела ход бранивал, и все мы о том голоса подавали. Кущин же, во весь разговор молча тушью бумаги размалевывал – все цветы да урны греческие. Я уж из кабинета вон пошел, как Артемий Петрович сказал: «Что ты все молчишь, Фрол»? Думал, тут он мысли свои объявит, а он ответствовал: «Вот бы сейчас в линейке прокатиться! День нынче тихий, ветру с Невы нет никакого». Что же ты думаешь? Сел с министром сам-друг в линейку, и след уж простыл. Надолго ли сего смиренства? Ну как в креатуры иностранной коллегии пустится, или интерес до конюшенного ведомства обнаружит? Попомни мои слова, алмазными перстнями тут не обойдется. Скоро понатащит к нам свойственников, да сродников, чтоб министр их понасажал по ведомствам, а сам – даром что умом не вышел, станет клянчить да домогаться в кабинет-секретари, вместо негодного Яковлева. Оба друг друга стоят, и Артемию Петровичу николи же в том нет полезного. Но я не допущу того. Сей же день человека своего пошлю разведывать об сем Фроле, а о поездке в Вороново – особо.

– Не делай этого, Иван Васильевич.

– Непременно исполню.

– Открою тебе тайну чужую, – проговорил де ля Суда после некоторого колебания, – с тем чтоб уберечь Артемия Петровича от беды, в которую ты его хочешь вовлечь.

– Вовлечь хочу его в беду? Объяснись.

– Иван Васильевич, всё что люди домысливают об их поездке – пустые бредни. Кредит Фрола начался ранее, именно на балу у Головкина.

– Почему ты знаешь?

– Обещаешься ли хранить тайну, вверенную мне дружбою нелицемерною?

– Обещаюсь.

– Так слушай. С балу вернулся Артемий Петрович очень рано и показался мне пьян, потому что весел был до слёз, а поднимаясь к себе, едва не шатался.

– Сколько лет его знаю – ни разу пьяным не видал, – заметил Родионов.

– Он сейчас же приказал готовить возок для поездки в Вороново, для чего и распрягать не велел, а только заменить «берлин». Фрол держал себя не лучше патрона, убежал в канцелярскую чтобы собрать до Вороновских дел относящиеся бумаги, но ничего не мог найти, кружил по канцелярской без толку, и наконец повалился на стулья, совершенно обессиленный душевным волнением, следы которого ясно читались на лице его.

– Что с тобою, друг мой? – спросил я, глядя на него с недоумением.

Он ничего не отвечал и только трепетными ресницами прикрыл глаза.

– Прости мою нескромность, любезный Фрол, но твоя неопытность, а моя дружба, не могут не принуждать меня к ней, ибо не могу допустить чтоб с тобой произошло что худое.

– Худое? – с удивлением отвечал он, открывая глаза.

– Ответь мне, прав ли я, предполагая, что любезная тебе особа налепила для тебя мушку над сердцем?

Фрол улыбнулся.

– Таковое бывает хитрое коварство. Чем более ты воспламенил её сердце, тем сам себе приготовил опаснейший плен. Беги этой отверженной земли, где умирает самая бодрственная добродетель. Если ты не отразишь суету удовольствий теперь – не найдёшь сил для брани после.

– Мой добрый Ментор, – отвечал мне Фрол, – оставь свою тревогу, ибо я вне опасности, тобою измысленной.

Тут он вдруг вскочил, как будто не в силах более удерживаться от желания дать мне понятие о силе его счастья, и, бросившись мне на шею, прошептал:

– Любезный Иван, нынче я обвенчан буду с предметом, который люблю очень долго.

Я был поражён как этой вестию, так и проявлением нежной дружбы, отчего пришёл, не знаю почему, почти в такое же волнение, что и друг мой.

– Женишься так рано? А что скажет Артемий Петрович? Кто твоя невеста? – предлагал я в смятении один вопрос за другим.

Фрол, несколько успокоившись, снова сел и отвечал очень серь ёзно.

– Любезный Иван, я открыл тебе своё сердце за великую тайну, ибо о венчание моём ни одна душа не должна знать.

– Ты увозишь девицу против воли родителей её? Фрол, не делай этого. Я знаю, в твои годы, трудно бывает совещаться с разумом, но они же позволяют тебе ждать и надеяться склонить родителей к счастью дочери.

– Воля родителей тут ничему не причина, ибо они давно умерли. Но ты прав, любезный Иван, – они никогда бы не благословили мой брак.

При этих словах лицо его затуманилось, и он грустно умолк.

– Так в чём причина сей тайны? – спросил я, немного подождав, но не услыша продолжения признаний Фрола.

– Видишь ли, предмет мой столь родовит, что нечего и думать огласить