– Пусть будет, как вы того хотите, – отвечал он, проглотив брань свою в адрес Волынского, вместе со злобою.

– Как вы великодушны, сударь! – воскликнула Налли, радуясь от души, – будет ли великодушие ваше простираться так далеко, чтобы ни словом, ни взглядом не намекать на тайну, о которой вы столь сокрушались?

– Да.

– Быть может когда-нибудь вы узнаете и тогда сможете сказать вместе со мною… – она замолчала.

– О чём же я ещё узнаю, господин обер-адъютант? – невесело улыбнулся де Форс, – кажется, больше поразить меня уже нечем.

– Как знать…, – возразила Налли, но снова прервала свои мысли и позвонила.

– Где Василий Кубанец? – спросила она вошедшего лакея, – позвать его сюда.

– Вы что же, сударь, столь забывчивы стали? – начала она с расстановкой, не предвещавшей ничего доброго, как только Кубанец вошел в приёмную, – О чём у нас с вами был разговор?

– Государь мой, Фрол Александрович… – начала было Кубанец вкрадчивым голосом, но был перебит.

– Как смеете вы показываться в покоях министра, когда я приказал чтоб ноги вашей в них не было?! Знайте свою людскую да девичью, конюшню да кухни с банями, и о большем не помышляйте!

– Об оранжереях запямятовали, – насмешливо вставил Кубанец.

– Вы полагаете, мне не известно о чём вы толкуете с господином Еропкиным? Ласкаетесь, что я не знаю, как вы всегда вертитесь возле министра, когда он возвращается с заседания кабинета? Держите при себе свои соображения, имеющие касательства до предметов, рассуждать о коих у вас нет никакой способности!

– Чем я вас прогневал, Фрол Александрович? Как ещё усердней служить не знаю. Господин Еропкин сам изволит спрашивать моего суждения и господин министр также, не могу же я их ослушаться! А что я встречал Артемия Петровича из кабинета, то правда, но при том были господа Родионов, и Иван де Суда, и они подтвердить могут весь тот разговор. Артемий Петрович был весьма сердит и на вопрос мой о причине того отвечал, с сердцем: «Государыня ума не изрядного, никакой резолюции от неё добиться нельзя». На такие слова я ничего не мог прибавить и рассудил совсем о них позабыть.

– Коли ещё раз услышу, что вы до чужих дел какой интерес имеете, стану о том Артемию Петровичу докладывать. И давно бы то исполнил, если б не жалел сделать ему неприятность, ведь вы ему 15 лет служите. Патрон к вам привычен, того не отрицаю. Так служите ему исправно в тех границах, какие звание дворецкого полагает. А не то…

– Что «а не то», государь мой? – в голосе Кубанца прозвучала скрытая угроза.

– Не то придется вам другого патрона искать. Вникните, сударь, в сии слова, – отвечала Налли, сдерживая негодование.

– Рад бы, Фрол Александрович, да только, яхонт мой…

– Де Форс, – воскликнула Налли, оскорблённая обращением, каким Кубанец обычно украшал свои просьбы к Артемию Петровичу, – прогоните его, да так, чтоб не скоро воротиться вздумал.

Де Форс, радуясь возможности выплеснуть раздиравшую его потребность в мести, схватил Кубанца за ворот и, протащив до лестницы на первый ярус, швырнул вниз со всей силы.

– Знай, как перечить господину обер-адъютанту! – крикнул он.

– Собака галльская, – отвечал сквозь зубы Кубанец, впрочем, так тихо, чтоб не быть услышану, – ты у меня завоешь и вместе с дьявольским эмиссаром твоим.

* * *

Здравствуйте государыня матушка.

Вы счастливы удачливостью братца, и желаете знать ее причины.

Не умею ничего сказать на это. Сама я не могу сыскать их и объясняю все событие, прихотью господина кабинет-министра, которой более радуюсь, чем исследую ее рождение. По обязанности чина своего, Фрол почти неразлучен с патроном, и хотя не давал, подобно камергерам и иным лицам государыни двора, клятвы «..не открывать и не сообщать о том, что видел, или слышал при правительствующих особах, но напротив, о всем, что во вред статься может оным особам, безо всякой закрытости им доносить, под опасением отнятия чести и живота..», конечно, содержит в сердце слова ее. Потому не ждите от моих писем каких-либо живописаний, имеющих касательство до персоны или обстоятельств господина Волынского, кроме тех, что я уже сообщала вам. Впрочем, братец пересказал мне о поездке в село Александрово, где теперь двор цесаревны Елисаветы Петровны пребывает.

Надобно сказать вам, что Артемий Петрович пользуется расположением ее высочества уже очень долго. Знакомство их началось еще на куртагах, устроенных покойной императрицей Екатериной Алексеевной, на которых самыми блестящими кавалерами слыли камергер Вильям Монс и молодой генерал Волынской. Цесаревне в ту пору едва минуло 16 лет, и, будучи наделена, от натуры, красотою, ловкостью и изяществом обхождения, она, конечно, находила приятность видеть кругом себя лица, к которым природа была столь же щедра. Будучи казанским губернатором, Артемий Петрович имел переписку с ее высочеством, и нередко получал от нее подарки, в том числе, собственные ее высочества ленты, репейки, трясила – украшения на пружинке, втыкаемые в дамскую куафюру, для своей жены и старшей дочери. Последняя имеет честь быть крестницей родной сестрицы ее высочества – Анны Петровны.

Все эти обстоятельства тотчас дали себя знать при встрече господина Волынского с цесаревною, которая происходила сего декабря 18 дня, по случаю празднования ее рождения. Будучи свидетелем беседы их, Фрол уверял, что она ничуть не отличалась от дружеской, и цесаревна держала себя с такою обаятельною простотой, какая могла обмануть постороннего наблюдателя, заставя его позабыть ее высокий титул. При этом, обхождение ее высочества всегда оставляет в душе какой-то след уважения перед живостью ее, умеющей облекаться в самые изысканные платья. Что до последних, в прямом их значении, цесаревна отдает первенство шелковым сарафанам с батистовыми рукавами, так как, подобно господину Волынскому, любит все русское. Артемий Петрович, вместе с графом Мусиным-Пушкиным, принесли цесаревне свои поздравления, поднеся пару лошадей, замечательных своею породою. Но, как лошади интересуют меня очень мало, я не могла упомнить рассказ братца об их достоинствах. Ее высочество, будучи самой Дианой, увлекается охотою и верховой ездой, со всей энергией своей сильной натуры, потому подарок пришелся очень кстати.

В прдолжении праздника гости веселились русскими зимними забавами. Между прочим, устроились гонки на санях. Сани цесаревны, очень легкие, на одну персону, обитые голубым бархатом, с тесненым по нему гербом и вензелем ее высочества, были самыми щегольскими. Артемий Петрович сам сел за кучера, приказав Фролу занять место форейтора и держаться крепче. Последнее указание было как нельзя кстати, ибо сани нещадно