– Твоими устами, Василий, мед пить.

– Когда подавать экипаж в собрание министров ехать?

– Не ранее часа, – отвечал Волынской и вошёл в приёмную.

– Де Форс, не покидай своего места и смотри чтоб мне отнюдь никто не докладывался.

Несколько времени спустя де Форс вписал в журнал имя посетителя, усевшегося перед ним ожидать выхода министра. Им оказался офицер Лаврентий Бобынин, один из деятельных помощников обер-егермейстера. Прождав с полчаса, он составил наскоро патрону записку, которой извещал его о том что «главная охотница империи располагает на сей день 90 фузеями, 30 пищалями, 32 штуцерами, 11 мушкетами и 46 парами пистолетов, кои все поручены надзору его, обер-егермейстеру Волынскому и усматривает необходимость в приобретении для псовой охоты под водительством обер-егеря Бема и людей его, количеством в 64 охотника, собак беспорочной породы хортых польских, малых гончих биклесов и борзых всего на 2240 рублей».

Бобынин, приказав де Форсу не запамятовать с передачей записки ушёл, а следом за ним в приёмную вернулась Налли.

– Наталья Александровна, – проговорил де Форс шёпотом. Налли взглянула в его бледное лицо и нахмурилась.

– Наталья Александровна, – снова начала де Форс, собрав всё своё холоднокровие, – вы можете обманывать всякого, но только не меня. Вы замужем за кабинет-министром?

Догадливость француза поразила Налли в самое сердце. Страх обнаружить невыгодный Волынскому союз пересилил все иные соображения.

– Сперва, прошу вас, обращаться ко мне, как мой чин того требует, не полагаясь на уединение – вернее будет. Затем, де Форс, – нет, и тому никогда быть невозможно.

– Mon Dieu! – вскричал де Форс, вне себя от горя, – и вы так спокойно о том говорите! Боже милосердный, вы ли это, сударыня?! Каким образом злодей смог отравить вам душу? Каким блеском её ослепив, заставил переступить пределы благоразумию? Что за злой рок привёл вас в злополучный сей дом? Оставим его, обременённым моим проклятием. Позвольте увезти вас сегодня, сейчас же, в родной дом или до края вселенной, и забудем навсегда прах и пепел сего порога, или лучше – сей западни.

– Вы весьма красноречивы, де Форс, и я вспомнила уроки ваши о риторике. Сама же отвечу кратко – душевно тронутая искренней вашей заботою, я прошу более оной мне не докучать. Если для того, чтобы удержать себя от нравоучений, вам требуется покинуть дом, или, как вам угодно было назвать его – западню – не могу препятствовать в вашем желании. Сама же я его не оставлю ни для родного дома, ни для края вселенной.

– После того только, как убью зверя в его логове!

В эту минуту в приёмную вошёл Волынской и, остановившись перед большим зеркалом, принялся поправлять кружева своего шейного платка, низаного в три нитки мелким персидским жемчугом. Впрочем, он более смотрел на отражение Налли, стоявшей за его спиною. Обменявшись с ней улыбкой, он произнёс:

– Не имеешь ли до меня какой нужды, любезный Фрол?

– Ах, – отвечала Налли, – сколь счастлив был бы видеть вас, заседающим в кабинете! Но разве это возможно?

Волынской оборотился от зеркала и облил приёмную взглядом, каким обычно взобравшийся на вершину горы путешественник окидывает окутанную дымкой долину, лежащую под ногами его.

– Что до мнения господина Левенвольде, то смогу ли, имея русскую кровь или лучше – доколе она бежит ещё по жилам моим – смогу ли поднять руку, чтоб начертать на сем «апробовать»? Государи мои, что за несообразная стыдливость, льстиво имеющая самое себя доверенностью, на самом же деле не что иное, как укоренившаяся привычка слабостью прикрывать нерешимость, принуждает вас повиноваться? Разве есть где-либо обычай в других государствах, чтобы иноверцы платили менее природных жителей? Сего ещё нигде не бывало, и в собственном ли отечестве должны будем увидать эту беду? Что за несносный труд предлагает сие мнение для малохлебных губерний – Новгородской, Московской, Смоленской? Или что лучше, господа министры, по совести вашей – разорить в сих местах винокуренные заводы – а вы, разумеется, помните, что и сам я владелец таковых – или, что несколько сот душ станут терпеть бесхлебицу и нужду? Счастлив тот, кому жить и умереть, имея сожительницей добродетель, чего ради стану изгонять от себя любезную сию подругу, чего ради усомнюсь, что нет среди нас готового к сей жестокости безумной? Господин вице-канцлер, вижу благородное негодование, какое сын имеет при виде оскорбления любезной матери, а вы – зря слёзы сограждан, ждущих найти в вас защитителя мирного труда своего и покоя – переполнило вам уже сердце и пролилось на самое лицо. Позвольте сему чувству идти дальше – говорите, мы все вас о том просим.

Волынской обратился последнею фразою своей к де Форсу и, приняв выражение одушевлённого внимания, устремил на него глаза свои. Тот бледный от бешенства, кусал себе губы, два раза открыл было рот, но ничего не произнёс, и делая страшные над собою усилия, вперил сверкавшие ненавистью глаза в пол.

Волынской обратился к Налли:

– А вы, князь Черкасский имеете сказать что-либо?

Налли отвечала восхищённым взглядом. Волынской рассмеялся.

– Теперь, душа моя, ты видел заседание кабинета. Ответ графа Остерманна обычно таков, каким его весьма искусно представил де Форс. Ему осталось только добавить о своём нездоровье и покинуть собрание. А ты угадал расположение князя Черкасского, хоть он и не столь красноречиво умеет, и смеет его высказывать. Три наши подписи вместе равнозначны резолюции государыни.

В последний раз оглядев себя в зеркале, он вышел. Де Форс хотел было последовать ему, но Налли заградила путь.

– Ещё один шаг де Форс, и мы навсегда станемся врагами, – сказала она, но сейчас схватила руку его и прошептала:

– Ужели для того вы были мне терпеливым и добрым учителем, чтоб привести к несчастью предавшись слепому и неосмотрительному гневу? Так вот чем должны кончиться наша дружба и доверенность, которую я питаю к вам столько же, сколько к родному брату и какою, думала я, вы мне платите?! Прошу вас, останьтесь милым, добрым, любезным де Форсом, какого я узнала ещё отроковицей и которого потерять станет мне не за безделицу. Простите, если я чем-либо вас огорчила или не смогла быть такою, какой хотел бы меня видеть ваш строгий взгляд – впрочем всегда благородный и склонный к милосердию. Не расставайтесь со мною, и будьте верны тому, кого я люблю.

Де Форс опустился в кресла и закрыл лицо руками. Налли попыталась отнять их, и он