швыряло, снег так и летел по обе от них стороны. Ее высочество смеялась во всю дорогу, как робости форейтора, который вскрикивал при всяком неосторожном повороте, так и лихости кучера, который, приняв самую небрежную позу, правил одною рукой, другою картинно упершись в кушак свой, и распевал один панегерический кант за другим, а также песенки вроде «Не грусти, мой свет», «Ах, я не знаю что начать», «Что ты, соловушко, головушку повесил», и, собственного ее высочества сочинения – «Во селе, селе Покровском». Я перескажу вам, матушка, как смогла упомнить, слова одной песенки, которую Фрол услыхал впервые во время этой скачки, и которую, как ему представляется, сложил сам патрон его:

 Внезапно постучался у двери Купидон,Не думая надменно, отдать мне свой поклон.    «Кто там стучит так дерзко»? – со гневом я вскричал,Но в сини очи глянув, смущенно замолчал.    «Чего ты устрашился»? – дитя меня спросил.В восторге утопая, я двери отворил.    Взойди, душа-девица, царевной сердца будь,В тумане синя-моря не дай мне утонуть.  

Надо вам заметить, матушка, что глаза ее высочества, также как и мои, синего цвета. Потому, я думаю, ей приятно было, что Артемий Петрович всякий раз выбирает такую песню, чтобы в ней говорилось о синих глазах, небесах, море, лесах, горах – словом, о чем-нибудь синем.

Надо ли добавлять, что сани цесаревны опередили все прочие, и что сама она, как и ее кучер с форейтором изрядно нарумянились морозным ветром и напудрились снежною мукою?

По окончании праздника, цесаревна простилась с господином Волынским самым любезным образом, допустив и Фрола целовать ей руку, причем изволила потрепать его по щеке и примолвить, что «Артемий Петрович всегда как-то умеет доставить себе лучшее и не дорого, а ее певчие, что в театрах дамские роли представляют, итальянские – дороги, а малороссийские – толсты часто бывают, и не всякую деву представлять способны». На такие слова господин Волынской заметил, что хотя, точно, адьютант его обладает редкой миловидностью, никаких иных качеств, пригодных для театров, не имеет, ибо по причине болезни своей, которой с самых детских лет отягощен, так слаб, что не только к танцам, но и декламациям продолжительным не способен. Но, для удовольствия ее высочества, он, Волынской, конечно, сыщет такого кавалера, какой может прилежать балету, и для того, нынче же станет писать сроднику своему, что в Нижнем Новгороде губернатором, и который найти умеет «не только танцоров или певчих, но и философский камень».

Как вы, матушка, знаете, сколько Фрол может похвалиться здравием и крепостью, то и можете рассудить о том, сколько разлука с ним, была нежелательна господину Волынскому, что даже одно опасение ее, заставило его погрешить против истины, в словах своих.

Рады ли вы им, любезная матушка? Что до меня, то я не помнила себя от счастия, их услыхав, и во весь день повторяла: «Ах, как добр Артемий Петрович к братцу и покорной дочери вашей

Налли».

* * *

Праздник начала нового 1740 года Налли встретила во дворце графа Шереметьева, куда съехались многие первые лица и почти весь малый двор царевны Елисаветы с нею самой во главе. Начало торжеств ознаменовал фейерверк, устроенный в Петровском парке. На плане фейерверка изображены были аллегорически Россия и Государыня с надписью: «Благие нам с тобою лета». Деревья и прекрасная, недавно поставленная нарядная решётка были иллюминированы, а глубокие снега повторяли сии весёлые огни многократно. Не дав собранию наскучить очарованием этого удовольствия и почувствовать крепость мороза, граф звал всех в новый дворец свой, хоть и ставленый на тогдашней окраине города за Фонтанкою, но поражавший красотою пилястр и лепных украшений фасада, о которых Растрелли отозвался как о служащих «для одной славы Всероссийской». Все собраны были в зале театра, в доме Шереметьева устроенного. Полутьма внезапно сменилась блистанием 1200 свечей, преграда, составленная из парчи и отделявшая зрителей от сцены, изчезла, и опера Иоганна Маттезона «Борис Годунов, или Хитростию обретённый трон» началась.

Опера писана была тому уж 30 лет, но осторожность автора её сделала нынешний спектакль за новинку. Размышления о власти и любви Теодора Ивановича и дуэты его с Борисом наполнены были аллегориями, указывающими на несчастного русского гранд-дюка Алексея Петровича. Для его музыкальных упражнений Маттезон преподносил новые фуги, ему посвящал концерты. Глаза Налли то и дело увлажнялись, а печальная сарабанда поразила жалостию всё собрание.

– Боже упаси покинуть сей мир, как то выпало Борису, – проговорил Волынской, – уж, конечно, ради великой любви своей к Отечеству, он обратился к праведной жизни, и до конца дней своих вёл её посреди покаяния и труда. Увы, он не уберёг Россию от войн и разорения, а сердце – от сокрушительного страха. Найдётся ли такой жестокосердечный, кто не предался бы горести, зря печаль сего мужа великого и грешного, взыскующего горнего и павшего под клятвою!

– Лучше теперь, когда Фёдор передал ему жезл свой вместе с упованием на благость провидения, совсем позабыть жестокую судьбу его. Лучше, видя его в венце и славе, не прозревать гибели ужасной, не щадящей и всего невинного семейства. Можно ли довериться сему миру? Воистину сердце отказывается служить, когда глаза видят, как мужество и мудрость в ничтожество повержены, – отвечала Налли.

В это время три удара жезлом об пол послужили сигналом следующему акту и концу бесед. Взорам зрителей предстала царица Ирина, ангельским пение услаждающая слух и сердце супруга своего.

– Когда вспоминаю твой фант и оду кумиру, в тщете превзойти их убеждён бываю, – прошептал Волынской.

Пение царицы было проникнуто силою праведной души и безграничной нежной любовью. Хор вторил будто с небес.

– Посланница Вышнего, вестница благости, любовь всепобеждающая, – пояснил Волынской значение немецкой фразы, петой хорами, сопровождая слова свои взорами, заставившими трепетать сердце Налли. Ария завершилась дуэтом Теодора и Ирины, празднующих в ликовании совет свой. Пение сменилось весёлым балетом, в котором пламенный Борис царствовал над другими искусными танцорами.

– Дни радости мелькнут, воспоминание их изгладится, и не узреть будет любезного друга земными очами, – прошептала Налли, – кого минует сей горестный жребий?

Сердце её разрывала печаль, глаза будто давали последнее целование.

– От начала мира никто не пёкся так о чести своего патрона, как ты о моей, и за то, льщусь, дни радости не покинут нас скоро, – отвечал Волынской. Будто вслед сим словам Борис благословил три счастливые пары. Коварный датский принц Йоззнах с позором был удалён от русского двора, благородный