Он умер, несчастный, не вынеся заключения в колодец, а мне наследством остался его робкий рисунок. Увы, я имени его не могу вспомнить.

– То был истинный гений.

– Воля твоя, а Хойзеру поручать изображать мою душу не хочу. А на другое его станется. Он напишет при мне камергерский ключ – задача не слишком хитрая.

– Камергерский ключ? Но у вас его нет.

– Ко времени, как Хойзер свой труд окончит, может статься, потребуется новый портрет. А то слишком накладно. Так пусть изобразит ключ уже теперь.

* * *

Необычайно холодный февраль посетил простудой не только Петра Артемьевича, но и саму Налли. Оба они не выходили из дома и, сколько возможно было, наблюдали пестрое шествие, представляющее все народы империи и украшенное диковинным слоном, из окон.

Ледяной дом Налли удалось видеть лишь на чертежах Еропкина. Он показывал ей свою работу, с гордостью толкуя об галерее вокруг крыши, украшенной столбами и статуями, пушках изо люда, умеющих стрелять, воротах со стоящими на них вазами ледяных цветов, которые клевали ледяные птицы, дельфинах, пускающих из разинутых своих ртов струи горящей нефти.

Волынской, занятый приготовлением небывалых торжеств, немало досадовал высочайшей воле, приказавшей им стать потешною свадьбой карликов. Вместо того, чтобы учинить триумф, с милыми его сердцу, латинскими панегириками, надобно заказывать дурацкие вирши и тешить молодых, достойными их вкуса, увеселениями. Раздражённый ссорой с Тредьяковским, также не с совершенно здоровым горлом, Артемий Петрович почти не занимался любезным своим семейством и видел его только, чтобы перекрестить перед ночным сном. Его встревоженный взгляд обращался к Налли всегда с одним безмолвным вопросом.

– Не оспа, право не оспа, Санхец слово дал, – отвечала она.

В первый же, по окончании праздников день, когда Налли было уже гораздо лучше, а Волынской, наконец, мог увидеть милые ему лица при свете дня и не на бегу, ему доложили о генерале Иване Васильевиче Кикине, бывшем управляющим при его губернаторстве в Астрахани. Генерал был в столице проездом и направлялся для принятия рекрутских наборов в пензенскую губернию. Все семейство Волынских уже отобедало, но хозяин распорядился хорошенько угостить гостя, для приятности которого, поместился против него за столом. Налли не видала приезда Кикина и теперь украдкой наблюдала непривычную персону – грузный, резкие черты лица, грубые морщины, хоть, кажется, не слишком стар. Разговор под стать наружности. Не особенно учтив, ибо вопреки очевидному неудовольствию хозяина, непрестанно оборачивался к астраханским воспоминаниям.

– Истинно, во сне, когда сидение наше увижу в страхе просыпаюсь и крестом ограждаюсь. На тысячи вёрст восемь тысяч дворов, да и тех седьма часть только русские, а все «ясычны инородцы» и карапалпаки, и калмыки, и татары и чёрт знает, что за отродье. Ни закону, ни страху Божия. Что от хана Аюки терпели пакости ни перечесть. От Исфахана подарки клянчит и от Москвы, всем холоп и всем поселений вор и кляузник. А самому и явиться к нам на поклон было не в чем – тулуп овчинный – лучшее платье. Однако ж в таком виде к губернатору стыдно ехать, потому слал для важности виду своих лихоимцев, которых надобно было «ласкать» разным припасом и водкой, чтобы не трогали русских поселений.

– Полно вам, Иван Васильевич, что за охота об пекле астраханском поминать. Скажите лучше, что ваши померанцевые и лимонный рощи, живы ещё?

– Уж и скажете, господин министр, – рощи. Два садика малых. Ничего, стоят, что им сделается. А помните, как вы виноградную лозу из Дербента и Шемаха покупали и в том пекле их разводить велели? Что было хлопот ни в какой «мемориал» не вместить. Вам, юноша, такое житьё и в уме представить нету никакой возможности, – обратился Иван Васильевич к Налли, заметив выражение сострадания в лице её, – а посмотрели бы вы, каково мы Рождество Христово тогда встретили.

– Расскажите без тайности, как нынешнее торжество учинили – приятнее выйдет, – заметил хозяин, но гость, не слушая его, продолжал:

– Сидим с его высокопревосходительством в губернаторском его доме – хуже черноризцев каких. Разговеться нечем, рыба маринованная опротивела так – смотреть тошно. Пришли от всенощной, едва от мороза живы – в церкви лёд в палец толщиной. При других губернаторах и ронтмейстеры, и камериры и судьи земские и секретари, и дворни всякой довольно, а у нас – 40 офицеров во всём городе, вместе с губернией, и замечу вам, юноша, какого бы острого ума и учтивости не были, пока до места доедут последнего человеческого подобия лишаться от злой такой жизни. Вот теперь он себя новой регулой окружил, так что Луису французскому впору, а тогда сидит и на прибор свой серебряный глядит (он его всегда за собою возил), а по нему прусаки бегают и тем поживиться нечем. И до того дошёл, что из порта придёт – а он ведь и за соляную и за рыбную коммерцию в ответе был – и даже мундир, провонявший маринованной осетриной, не снимет, и чернил с пальцев отмыть не возьмётся – потому также и канцелярский труд нёс – на лавку повалится и как мёртвый пролежит до следующего дня – а сна ни на волос. Тогда он и с латынью спознался – от исступления ума.

– Ах, – воскликнула Налли, – как жалею я, что не мог быть тогда с вами.

– Жалеете?! – воскликнул Иван Васильевич и неожиданно громко захохотал, – Хороши бы вы стали при тамошних регулах!

– Вы сами мне помогали порядком, – перебил хозяин гостя, – латинского попа Феликса ко мне доставили и трёх капуцин для обучения детей сего сурового народа латинскому и прочим языкам. И гарнизонную школу учередили. Только если б я тогда знал, что выучу в ней Тредьяковского, истинно, от намерения сего воздержался. Что ни день то новые сочиняет песенки и враки в угоду Куракину и к моему вреду. За то, награжден верным моим дворецким Кубанцем, которого обрел в том же краю. Не зря его возвысил – изрядно мне служит.

– Потому от той зверской жизни, – продолжал Кикин к Налли, – и латынью б не спаслись и крестом не оградились бы – вот на что господин министр крепился, а и тот в оскудение духа пришёл, видя, как назидание и штраф ничему помочь не могут. И хоть сожаления достойно, но никаким средством к учтивой партикулярной жизни народ тот принудить было невозможно. А государь в те дни грозное письмо губернатору прислать изволил о том, что «…велено лес было на плотину