следа, – и какой безумец поверит лживым повестям его, если на другой день после печального посещения караульной, Тредьяковский пел, танцевал, веселился на машкараде, не являл в себе ни малейших признаков не только нездоровья – даже огорчения? Вспомните, как поступил бы герцог, в запальчивости своей, посмей Тредьковский держать себя подобным образом, как поступил бы всякий другой, кроме вас одного, всегда имеющего в виду милость и великодушие.

– Не будем, друг мой, много о Тредьяковском печалиться. Слог Ломоносова куда любезнее. Он занят теперь второю одою, которую складывает для Великого Канцлера.

– Канцлера?

– Очень может статься, что канцлера, а если то Богу угодным будет – регента. Управлением оного, согласие, избыток во всём нужном, презрение всего излишнего, отвращение праздности, покорность законам – за привычку станут во всяком сословии. Но к бремени и чести руководить и приказывать как в светской, так и в духовной деятельности одно только дворянство допущено будет, для чего и регулу о 14 классах без изъятия в полной мере нельзя сохранить, а Сенат – не усилить. Потому, что ежели только насажаем себе командиров из подлого народа, которые всегда более властолюбивы, чем честолюбивы бывают, и более прилежат покойны и сыты оставаться нежели чести своей и Отечества возвышению, то в ничтожество в недолгие годы придём. Без того ныне много идолопоклонничают страха ради и своего интереса. Добро бы еще только у государей милости искали, но перед персонами, кои баллотированы в совет не могли иначе, как в горькие сии дни. Польскому шляхетству не смеет и сам король ничего сказать, а у нас всего бойся. Чуть вольности видали, но недолго – месяц один. Нынче десять лет тому минуло. Помню, капитан-командор Иван Козлов тогда ко мне в Казань прибыл и пересказывал о московском обхождении и «что у нас быть теперь республике». На самом деле, душа моя, «о республике» ему только грезилось. В пунктах, что были к ее величеству посланы и обязывали «государям у шляхетства живота, чести и имения без суда верховного совета не отнимать», и слова о ней не имелось. О том Козлове, как губернатор, обязан я был составить доношение, и дядя мой Салтыков сильно на то склонял и стращал. По сию пору, радуюсь, что остался вне бесчестных таких наветов. Ни дед мой, ни отец никогда в доводчиках не были, а и мне как с тем на свет глаза показать? Сам себе оттого мерзок бы стал. Дело о «пакостных словах» замялось и теперь тот Козлов член Военной коллегии. Были, однако, и такие, кто за одни неосторожные слова хотели ему погибели. Спросишь, ангел мой – для чего? Опять из страха и нерадения к добродетели. Чтобы всякий люд без изъятия был добродетели привержен, что и составляет главную приятность любого общества, как в жизни гражданской, так и партикулярной, нужны пастыри деятельные, просвещённые, благородные и неутомимые, каких только из высшего сословия обрести возможно. Для того потребуется создать новые духовные академии, и без оных окончания чтоб никто не мог и сан принимать. Университеты прикажу учередить не только в Москве или Петербурге, но и по всем губерниям. Тут казны жалеть – лишить государство победы более славной, что бывает на поле брани одержана. Однако, новыми податями огорчать народ не стану – довольно уж в том без меня в нынешнее царствование потрудились некоторые лица, что хотят прозываться между русскими «отцами», но свирепее самых негодных отчимов. Средств изыскать можно из военной коллегии, без всякого урона государственному авантажу. Армию до шестидесяти полков сокращу, и тем приобрету казне миллион 800 тысяч рублей. Секретари сей коллегии Петр Ижорин и Василий Демидов представили экстракты, какие для главы «о военной части» моего генерального рассуждения требуются. Ах, любезная Налли, сколь счастлив я! Скоро мои рассуждения из предмета бесед фамильярных обратятся в законодательность государственную. Я ввел уже в Сенат клиентов своих: Хрущова, Бахметова, Шилова, Румянцева. Удалил из Кабинета несносного Яковлева, упразднил должность генерал-прокурора, не дававшего Сенату воли. Одинокая власть, душа моя, сама от себя не зиждет общего блага, не довольного одного повиновения, хотя бы и неукоснительного: надобно пленить сердца и дать народам восчувствовать пользу в том, в чём необходимы труды их. Тогда, видит Бог, благоденствие России умножаемо будет. Только уж, как ты изволишь, – прибавил он с улыбкой, – а в министры и гоф-маршалы я тебя произвести не решусь, даже и в великой силе находясь. Потому быть тебе, наконец, дамою.

– Моя радость. Радость всех русских, – отвечала Налли, с нежностью глядя в глаза его и целуя их с величайшей осторожностью, чтобы не осыпать пудры.

Всё-таки к той минуте, когда карета останавливается перед дворцом и на министре, и на его адъютанте пудры немного меньше, чем при начале пути, что, впрочем, нисколько не вредит их наружности.

Волынской вошёл в покои императрицы без доклада, что уже несколько времени было правом его. Налли осталась в толпе вельмож, ожидающих выхода государыни.

Прошёл час – положенное время доклада. Ещё несколько минут, Волынской не появлялся. Шепот пробегал по толпе, все пребывающий новыми лицами. Налли видела или скорее ощущала, как ширилась пустота вокруг Бирона, хотя он по-прежнему окружен был своими клиентами. Остерманн снова объявил о своём нездоровье и покинул дворец. Двое адъютантов несли за ним бумаги – непринятый доклад. Вдруг Бирон решительно приблизился к дверям и вошёл внутрь покоя, где принимала государыня. Лёгкий говор пронёсся по зале при сем знаке нарушения церемониала. Бирон, впрочем, уже снова в общей зале. Все взгляды обращаются к его лицу, стараясь, незаметным и учтивым образом, по выражению его судить о том сколько ещё осталось «кредиту» у обер-камергера. Но последний не даёт ни малейшего повода к рассуждениям и догадкам. «Государыня изволит слушать кабинет-министра», – отвечает он на вопросы скоро ли можно дождаться выхода монархини. Вот наконец и сам кабинет-министр, через сорок минут позже ожидаемого. Все взгляды устремлены на него, все расступаются, все спешат выразить преданность новой сильной персоне. Но он не смотрит ни на кого, ниже на Бирона, среди прочих пытающегося поймать его взгляд, ниже на Налли, к тому же стремящуюся. «Где вице-канцлер?» – роняет он, не обращаясь к кому-либо отдельно. Десятки голосов спешат сообщить первыми, что вице-канцлер не здоров.

– Так передайте, – говорит кабинет-министр какому-то счастливцу, протиснувшемуся к нему ближе. Он роняет бумагу ему в руки, и все стоящие кругом успевают заметить резолюцию: «быть по мнению кабинет-министра Волынского». Он оглядывается, ища глазами Налли, и делает ей знак за собой