– Фрол, – воскликнул Волынской, вне себя от честолюбивого волнения, – поедешь со мной и увидишь, чему быть надлежит. Не знаю к чему Бог меня влечёт, или чтобы велику быть или уж совсем пропасть.

– Возьми из канцелярской пять рублей за счастливые вести, – приказал он Кубанцу, – и прикажи парадный выезд – двухместный «берлин» шестериком, шесть гайдуков, скороходов, обоих адъютантов верхами, обер-адъютант поедет со мной в экипаже.

Он принялся звонить, созывая камердинеров и куафюров.

– Ты словно не рада? – спросил Волынской, как только форейторы захлопнули двери кареты и прыгнули на места свои.

– Опять те же мысли. Как скоро могу разогнать их, они сызнова возвращаются.

– Открою тайну, которая возможет быть тебе защитою от сих дерзких. Надо ждать в конце лета рождения наследника. Знаю от самой матери – её высочества, почему можешь судить о моём кредите у принцессы.

– Благодарение Богу, она не знает о браке вашем, и теперь ещё более надо заботиться, чтоб сохранить его в тайне.

– Что за фантазия? Напротив, как только Анна Леопольдовна именоваться матерью императора станет, она непременно задумает меня женить, и я хочу безо всякой неприятной сюрпризы, прежде того уведомить её и прочих всех о том, что женат.

– Мне всего менее мило, кредиту вашему быть помехой. Ежели вы входите в такую силу при дворе принцессы, из того не следует ли, что вам в себе Бирона, Миниха и Остерманна соединить возможным станет? Ах, Артемий Петрович, вот партия достойная от меня должна вами манкирована быть. Обещайте, что, если одна я останусь между вами и фортуной, вы позволите мне удалиться в монастырь и удерживать не станете.

– Клянусь, сударыня, вам не удастся так скоро от меня отделаться и, если только вы вздумаете укрыться в обители, я вас отовсюду доставлю обратно и под замок посажу. Я было ласкался к этому разговору не возвращаться более, но вы снова за своё. Извольте ж, сударыня, я вам повторю всё, что толковал не раз. Высокая партия, которую вы мне предлагаете с удивительным постоянством, нужна бывает не с иной какой целью, как иметь достойных наследников. Я был женат на племяннице царицы Нарышкиной – кузине Петра Великого. Он сам прислуживал мне за свадебным столом, даря сию честь славному венцу. Дети от этого брака могут престола империи нашей быть не лишены. Того с меня вполне довольно. Милостью Божьей, имею подругу, с которою делю сердце. Сама мысль потерять её горше всякого другого лишения.

– Когда так, конечно… я только не хотела быть причиною… зная, что вы из долга всегда готовы жертвовать… но, когда вы говорите, что и сердце… только, помните – никакого обязательства вам то не делает, – несвязно отвечала Налли, с трудом удерживаясь от слез.

«Зачем я рядом с ним, когда все – любовь к отечеству, друзья, собственные дарования, честолюбие, кто знает, может – и сердце, станут тянуть его к заветной вершине. Она не скрыта уже облаками, но совсем рядом – только протянуть руку. Ужели зря путь, длина которому – прошедшая жизнь, полная лишений, опасностей, напряжения всех сил? Ужели – прочь мечты о счастие отечества, о том чтоб сделаться ему спасителем, благодетелем, отцом? Минутную свою слабость, связавшую его имя с моим, станет он полагать преградой к славе. Как горько, как безнадежно будет сожалеть о том! Ужели допущу ему такое несчастье? Ах, если потребуется уйду не только в обитель, но и в такую страну, откуда никто вернуть не в силах! Господь милосердный, отврати мне лишиться вечного блаженства, вслед за земным»! – думала она.

– Скорей белый свет покину, чем тебя! – воскликнул Волынской, испуганный ее волнением.

Не окажется ли сейчас перед выбором оставить мнимого адъютанта, рыдающим в «берлине», или вести его за собою во дворец, вместе с опасностью какой-нибудь чувствительной сценой, привлечь внимание челяди, всегда лакомой до подобных зрелищ?

Но Налли уже овладела собой и весело улыбнулась.

– Не сердитесь, любезный Артемий Петрович, секретарь ваш бестолков по своему обыкновению – он забыл о принце Брауншвейгском, который, наверняка, не благосклонен к принятию иноческого чина.

Она не добавляет известную всем истину – принц весьма тих нравом. Робеет влиятельного кабинет-министра, смущается визитов его, готов быть послушен, лишь бы не прогневить честолюбивого вельможу. Волынской также не считает нужным заметить о том.

В продолжении нескольких минут он разными знаками, выражающими крайнюю степень утомления и отчаянья, показывал сколько отягощён предшествующим разговором, заставляя Налли смеяться и просить себе извинений. Потом она спросила:

– В каких числах счастливому рождению быть?

– К середине августа. Студент нашей Академии, что математику у Крафта изучает, помнишь ли, душа моя, я тебе о нём рассказывал, сочинил уже оду для сего праздника.

– Ломоносов?

– Он самый.

 Что сердце так моё пронзает?Не дерзок ли гигант шумит?Не горы ль с мест своих толкает?Холмы сорвавши в твердь разит?Края небес уже трясутся!Пути обычны звёзд мятутся!  

Я склонен совсем проклятому Тредьяковскому отказать – что за вирши без регулы! Сколько пакостей от него терпел! В машкарадной комиссии таки не воздержался, как он мне виршей на дурацкую свадьбу не представил – приказал кадету палкой его выгнать. Точно, что с горячности моей, на другой день тоже повторилось, потому как он, вместо того, чтобы сесть за вирши, прямо от меня, к Бирону пошел обиду приносить. Вхожу в антикамеру – и он тут же дожидается. Спросил его «по какому делу здесь», и как он ничего не отвечал, велел убираться. Думаешь, душа моя, он последовал моему совету? Снова он стал мне противиться, и оттого попал в караульную. Зато после, на машкараде, я распорядился посадить пииту за почетным столом, а пажам – возложить на голову ему венок из лавра, прислуживать во весь праздник, набить возок его гостинцами, а карманы – червонцами. Не льщусь, однако, что кнут или пряник его уймут. Теперь, конечно, станет слезные, о моей к нему жестокости, слагать повести. Для патрона своего Куракина любую пакость обо мне готов измыслить.

– И суровость Сенеки не была столь беспощадна к собственной своей совести, не называла «горячностью» негодование, рожденное бесчестным поступком низкого человека, лучше сказать – шута князя Куракина, – воскликнула Налли с такой глубокой убежденностью и, сопроводив слова свои, жестом безграничного восхищения, столь красноречивым, что заставила тучу, надвинувшуюся было на черты Волынского, при воспоминании о несносном пиите, растаять без