дознанию, он успел поручить дворецкому Кубанцу, передавая ключи и деловые записи при свидетелях – следственной комиссии. Сыск требовал копии проекта о поправлении государственных дел, и не хотел брать в расчёт находящийся в руках Бирона немецкий перевод её, подозревая разницу между ним и оригиналом.

Секретарь Василий Гладков переписывал набело проект для следствия. Выбор Волынского пал на него, ибо он был новым человеком в доме, не часто удостаивался слушать обсуждения проекта и не имел полного представления о его настоящем содержании.

Этот мало заметный офицер, повел себя много достойнее некоторых давних друзей Артемия Петровича, заявив следствию, что «ничего показать не имеет» и не прибавя более к сим словам, несмотря на все ухищрения вопрошавших.

Волынской в вечер того дня, как не был принят герцогом, заготовил своему обер-адъютанту подорожную и, призвав Налли к себе, объявил:

– Вот тебе пакет, душа моя, который надписываю на имя инспектора Пахринского завода. Только добираться до него нет надобности. Ты проедешь на почтовых лошадях до четверной станции. На станциях тебе везде потребуется подорожная и везде будет отмечаться о том, что обер-адъютант мой Фрол Кущин следует до Пахринского завода. Затем ты объявишь, что едешь верхом, чтоб не трястись лишнего и срезать лесом. Есть в тех местах просека между болот, идущая к заводам. Вместо того ты обратишься дамою и возвратишься в родной дом, где от меня вестей ждать станешь. Что делать, мой друг, нынешнюю пасху встретим врозь, но льщусь недолго видеть тебя радости лишиться. Паспорт Фрола вороти истинному владельцу, ибо никто не в силах доказать, что Фрол – не Фрол, или что он когда-либо служил у меня. Для всякого очевидным предстанет, что адъютант мой был большой плут и с воровским паспортом и деньгами пропал неизвестно куда.

Налли, поражённая такими приготовлениями, не хотела верить им, плакала и отказывалась покидать супруга. Напрасно Волынской клялся в том, что меры принятые им, должны только предупредить роковую неосмотрительность, что угроза беды так мала, что её можно счесть за ничтожнейшее подозрение, что подобные неприятности ему не в новость и не отставляют сомневаться, что следствием их будет губернаторство в провинции.

Не внемля никаким уверениям, Налли отвергала саму мысль с ним разлучиться.

– Воскреси мне мужество и радость, скажи, что исполнишь всё о чём прошу тебя. Вспомни своё обыкновенное великодушие и не подвергай тайны опасности быть открытою. Если последует тебе арест, как сохранишь ты её? – этими словами победил Волынской. Несчастье принесённое его чести неравною партией казалось ей убийственней прочих.

С горькими рыданиями простились они, уверяя друг друга в скором свидании, но сердцами чувствуя иное. Несколько раз Налли порывалась идти и всякий раз возвращалась снова, не в силах покинуть любезного сердцу Волынского. Наконец, нечувствительная ко всему окружающему, поражённая разлукою как громом, она села в ожидавшие её сани. Кучер оглянулся, ожидая приказа трогать. Волынской, не возмогший противиться желанию ещё раз её увидать, вышел на крыльцо.

– Благодарю за верную службу, Фрол, – сказал он, дрогнувшим голосом, и не мог продолжать. Он махнул рукой и сани выехали со двора. Беспокойство и тоска Налли усиливались с каждою верстою пути, и достигнув указанной станции, она ослушалась своего супруга. Отпустив как предполагалось сани, она поскакала не в родной дом, а в столицу. Наступившее тепло и дождь сделали дорогу непроходимою не только экипажу, но грозную для всадника.

Налли проделала обратный путь втрое долее обыкновенного. Дом на Мойке был уже окружён караулом, дворня его должна была достаться герцогу и брату его, все нанятые Волынским по контрактам чиновники и прочие люди были распущены. В городе поговаривали о готовящихся арестах конфидентов опального министра, но приказ об заключении под стражу был отдан пока лишь в отношении Родионова и Кубанца.

Налли нашла брата и де Форса по старому их адресу и принуждена была выслушать от них всё, что они имели заметить по поводу её опасного возвращения. Она наотрез отказалась отправляться домой, и в тот же день они перебрались в другую часть города, где Налли решилась ждать конца дознания, приняв природное своё обличие. Фрол тратил извлечённые из пакета для Пахринского завода червонцы на то, чтоб разведать подробности дела, но новости были неутешительны. Следствие всё более затягивалось, судьи искали новых и новых пунктов пригодных к обвинению. В Казань, Астрахань, везде где служил Волынской разосланы предписания изыскать вины ему.

Пункты, наполняющие протоколы допросов самые неожиданные: точно ли, головы сахару, поднесенные казанскими купцами губернатору к Светлому Празднику, не взятка? Точно ли, взятый в услужение казачок, не прижит губернатором от дворовой своей девки? Верно ли, что несчастье, приключившееся от разорванной двойным зарядом пушки, и стоившее жизни бомбандиру и нескольким людям команды его, не было подстроено генералом для собственной потехи?

Состоящий на русской службе, немец Герман Манштейн сочиняет анонимную «Записку о Артемии Волынском», повествует о министре в бытность его казанским и астраханским губернатором, посланником в Персию. Открытое, законное требование Волынским от персидских властей 57 000 рублей, задолжанных русскому посольству, Манштейн представляет попыткой запугать шаха Гуссейна, вымогательством взяток для партикулярных нужд посланника. Сочинитель, как истинный художник, расцвечивает свое творение выдумкою – сумму увеличивает до 100 000 рублей, угрозы – до объявления войны Персии! Впрочем, «записка» признана заказчиками неудачною и очевидно нелепою. Кроме того, поминая персидское посольство, легко привести государыне на мысль услуги, оказанные им России. «Записка» не приложена к дознанию, до поры оставляется в столе автора – пока содержащейся в ней яд, не порос паутиной и не сделался годным на потребу всякого, желающего лакомиться из сей старинной бутылки, завалившейся в погребе отравительницы минувших дней.

Все, что может иметь злобы на Волынского спешит излить ее в разнообразных доношениях. Следственные бумаги собираются уже в мемориалы. Содержание их жутко, причудливо, нелепо, напоминает пестротою своей хартии, с какими духи злобы осаждают свою жертву. Если бы смрадные болотные воды могли низвергаться водопадом, то и их не постыдились бы обрушить враги Волынского ему на голову. И на все это надобно давать «экспликации». Отвечать учтиво, холоднокровно, обстоятельно. Всякая досада, неточность – повод к новому обвинению. Артемий Петрович гневается, бросает обвинения в глаза своим следователям, называет их «креатурами вице-канцлера», заявляет, что давний враг его Ягужинский, говорил, что за его, Волынского, голову не жаль отдать тридцати тысяч червонцев, в ответах своих, пускается в предметы, не означенные пунктами дознания. Члены комиссии его унимают – «приди в чувство и ответствуй во