она, и вперив взгляд в стены, казалось готовилась им прорезать камень. Перед душой её, так же как перед взором, стояла непреодолимая мрачная преграда и поддавалась не более, чем видимая твердыня.

«Моливший о Чаше, сжалься над ним, Тобою испитую, пронеси её мимо, не допусти ему страдать. Будь к нему милосерд, Царь Небесный, ибо он лишён милосердия владык земных».

Воспоминание Гефсиманских страданий Христа навсегда сливается для Налли с отчаиньем любезного мученика. Для него готова она отдать не только всю кровь свою по капле, но и самую душу, самую часть во всеобщем воскресении. Молить об избавлении страшного конца теперь все одно, что молиться о воскрешении мертвеца. Часто ли этот дерзкий вопль несется к небу? Часто ли навстречу ему – голос, которого трепещет натура, закрывает в ужасе лицо, запинается в шагах своих, сходит с дороги, ставшей ей за привычку?

– Сударыня, вы не слышите меня? – услыхала Налли совсем рядом с собой, – здесь стоять неположено. Извольте идти.

Караульный офицер стоял перед ней.

– Где же дозволено стоять?

– На мосту стойте, ежели желаете крепостью любоваться. А если молиться намерены, так на то собор выстроен.

По-прежнему не решась объявить своё имя перед секретарём, Налли, погружённая в искание спасительной мысли, перешла по мосту, когда слух её поразил звук быстро мчавшегося поезда верховых. Будто молния, поразил её вид вышитых курляндских воронов и вензелей государыни, покрывавших чепраки лошадей, под несшимися впереди гайдуками, словно громовым раскатом за ней, прозвучало имя герцога.

Сам он, будучи страстным наездником, предпочитавшим верховую езду всякому другому способу передвижения, скакал за ними, замыкаемый и окружённый нарядными пажами, сидевшими на расшитых гербами ярких чепраках. Не отдавая себе отчёта в поступке своём и видя во всём происходящем милость Провидения, Налли бросилась наперерез кавалькаде. Гайдуки успели проскакать мимо неё, но один из пажей едва не сшиб лошадью.

– Прочь, умалишённая! – крикнул он, натягивая повод.

Второй паж не был столь искусен и задел Налли. К счастью лошадь не наступила на неё, и она, тотчас вскочив, стояла уже перед Бироном. Всё движение прекратилось.

– Что вам угодно, сударыня? – спросил герцог, сделав знак подоспевшему гайдуку не трогать Налли, – и почему избрали вы столь странный и опасный способ сообщить о своих нуждах? Ведь вы, конечно, имеете во мне нужду?

Налли вглядывалась в лицо говорившего и не могла поверить тому, что перед ней жестокий враг Волынского, сказавший даже, что не только деятельность государственную, но и самую жизнь не может делить с ним. Черты герцога были более приятны, чем красивы, мягки и выражали участие. Вероятно, полученное впечатление отразилось в лице Налли, потому что выражение глаз Бирона стало ещё участливее, и он добавил:

– Полагаю в вас найти потребность в защите перед несчастием губительным?

– Я прошу свободы для невинного, ваша светлость.

– Она принадлежит всем невинным.

– Но один из них оклеветан и осуждён на смерть.

– Это невозможно, сударыня. О ком вы говорите?

– О господине кабинет-министре Волынском.

При звуке этого имени, выражение участия покинуло лицо герцога, хотя оно по-прежнему выражало внимание. Вся приятность его исчезла. В складках губ обозначилась безобразная усмешка, гибельная для наружных достоинств герцога. Точно ли только для них?

– Он осуждён по первому пункту и вполне изобличен. Даже если я хотел бы спасти его, я не имел бы законного права сделать это. Но, не стану лгать, я не имею желания оправдывать преступника, обманувшего доверие государыни, и даже удивлён услышать его имя от вас. Кем вы приходитесь бывшему министру?

Налли страшно смутилась. Несколько раз она собиралась произнести какую-то ложь, но удержалась. Слёзы выступили на глазах её. Бирон истолковал её замешательство по-своему.

– Не трудитесь, сударыня, – сказал он, снова возвращаясь к состраданию, – я не стану принуждать вас назвать своё имя. Оно и так, вероятно, уже истерзано не меньше вашего сердца, и я готов считать страдания ваши за ещё один обвинительный пункт в деле Волынского. Надеюсь, что эти дни останутся для вас только печальным воспоминанием и предостережением на будущее. Сердечно желаю вам счастия.

С этим словом Бирон хотел было тронуть лошадь, но Налли схватила его за стремя.

– Ваша светлость, – воскликнула она, – будьте милосердны, прикажите отпустить того, о ком я умоляла вас, – Налли боялась произнесением рокового имени снова вызвать неблагоприятное выражение в лице герцога, – а меня отдать вместо него в крепость и на казнь, и я стану прославлять ваше великодушие как не имеющие равного себе за все века жизни народов.

Просьба эта, казалась Налли очень привлекательною, и она от всего сердца молила небо быть услышанной в ней. Бирон же побледнел от гнева.

– Как, сударыня, – вскричал он, – вы почитаете меня за дракона, который питается кровью жертв своих и жаждет упиваться ею?! Вы полагаете, что мне доставляют радость страдания человеческие, так что упустив одну жертву я должен взамен быть удовольствован иною, что мне безразлично – кто взошёл на эшафот, возмутитель отечества или девица – только бы не остаться без потоков слёз и крови?!

– О нет, ваша светлость, совсем не так, – воскликнула Налли, поняв свою ошибку, но Бирон больше не хотел говорить с ней. Он приказал одному из пажей доставить просительницу в её жильё, потому что видел, что она вся дрожит и вот-вот готова лишиться чувств, и дал шенкеля.

«Кто поймет женское сердце? Вчера только сродница вице-канцлера обнимала мне колени, моля позабыть дружбу ее к министру, нынче другая, с тою же горячностью, хлопочет попасть ему в конфидентки. Но ни той ни другой меня не провести», – думал он.

Кавалькада скрылась из глаз, Налли скоро очутилась в своей комнатке, где тотчас, не раздеваясь, легла на постель и лежала день за днём как мёртвая, не внимая никаким утешениям и уговорам Фрола, не поворачивая глаз в сторону его. Так она слабела, почти не принимая ни питья, ни пищи, и изредка забываясь неспокойною дремотой. Только один раз еще увидать его, пусть бы и во сне лишь – и в том ей нет утешения. В глазах и душе темнеет все страшнее, все непрогляднее. «Недаром, верно что-нибудь самое худое случилось над ним», – думает Налли, напрягает все силы души прорвать ужасную завесу. Тщетно, ни один светлый луч, ни один проблеск надежды не озаряет мрачных пропастей. Фантастичное видение, громовая стрела,