– Де Форс, как мне принять вашу жертву, – проговорила Налли сквозь слёзы, – о зачем, зачем вы принесли её.

– Не говорите об этом, умоляю вас, – просил де Форс, – не заставляйте меня думать, что я причинил вам огорчение. Давайте лучше говорить о счастье вашем. К тому только шаг, но ещё не пройден. Позвольте сопровождать вас во дворец, и забудьте навсегда тот вздор, что вам померещился в моих словах. Прикажите, и я готов целовать крест, что никогда не имел того в душе своей, в чём вы меня подозреваете. Я исполнил свой долг перед неповинным и оклеветанным – и только.

– Довольно одного клятвопреступника за день, – отвечала Налли, – простите меня, любезный де Форс и да вознаградит вас Бог и пошлёт вам все счастье, которого вы достойны.

– Я вполне награждён и счастлив, – отвечал де Форс, целуя руку Налли.

Признание сделано как нельзя искуснее – оно в самых клятвах не верить в тайну его сердца. Час выбран мастерски – сразу за свидетельством верности Волынскому. Де Форс не смущается молить небо, чтоб последнему не было пользы, не было перемены делу.

* * *

В назначенный час Фрол с де Форсом остались в приёмной Бирона, в то время как Дитрихманн повёл Налли внутрь покоев герцога. Все было погружено во мрак, лишь несколько шандалов освещало анфилады прекрасных покоев, которые Налли не удосужилась полюбопытствовать осмотреть ни единым взглядом. Всё внимание её устремлено было к тому, что имело свершиться.

– Герцогу хуже, и он находится между сном и обмороком, – шептал меж тем Дитрихманн, – говорите не более десяти минут, а когда я войду и скажу: «Герцог очнулся», скажите что-нибудь высокое. Кроме того, полагаю, уместным задать глупый ваш вопрос, о сердечной привязанности. Копию протокола дознания, вами доверенную мне, я передал уже государыне. С Богом, сударыня.

Дитрихманн пропустил Налли в покой, освещённый, как и прочие, слабым мерцанием огня.

– Государыня, подруга Анны Артемьевны, девица Кущина, здесь, – проговорил он и скрылся. Никогда прежде Налли не видала такого обилия хрусталя, бронзы и позолоты и, в первое мгновение, изумилась именно их, а во след – коленопреклонённой женской фигуре, стоявщей спиной к ней, перед большим распятием. В покоях герцога не было икон, ибо он был лютеранин. Дама с трудом поднялась с колен и оборотила к Налли лицо своё.

При взгляде на него, все заготовленные слова показались Налли лишними. Она бросилась вперёд и упала к ногам Анны Иоанновны.

– Ваше величество, – воскликнула она, глядя в заплаканные глаза государыни, и сама заливаясь слезами, – простите меня, я обманула вас, я не Кущина, я Волынская. Сжалитесь ли вы над любовью, долженствующей всегда быть под маскою, хотя, сорви она её, ей не пришлось стыдиться лица своего? Пощадите ли вы ту, которая готова отдать жизнь свою за человека, наделённого всею честью и добродетелью, но, по неисповедимому суду Божию, называемого преступным слепыми своими судьями? Услышите ли мольбы той, которая с минуты, как увидала супруга своего, не возносила к небу ни одной молитвы, не имеющей в себе сладчайшего его имени?

Государыня подняла Налли и поцеловала её:

– Мне очень жаль Артемия Петровича, – проговорила она, – Я помню прежние его заслуги и вижу теперь, что он не столько виноват, как представлялось ранее. Я смягчу жестокое решение суда, и он наказан будет за действительные, а не измышленные вины свои.

– Ваше величество, – воскликнула Налли, не зная радоваться ли ответу государыни и не смея неловкими вопросами вызвать её неудовольствие, – за Артемием Петровичем нет никакой вины. «Кроме зависти обер-камергера Бирона», – чуть не сказала она, но удержалась.

– Ты счастлива, имея свободу думать только то, что говорит любовь твоя. Господин Ушаков учинил дознание, как велит то закон, и суд, как велит закон, учинил совет свой. На том стоит благо народов – на честном суде в них бывающем. Не может государь миловать преступника на основании одних слёз супруги его, как бы не были они жалостны сердцу. Следуя уложениям и законам империи Российской, живот Волынскому сохранён будет, но за злодейские свои слова, должен подвергнуться экзекуции, хоть мне то горестно говорить и приказывать.

– Ваше величество, – отвечала Налли, снова опускаясь на колени, – над законом есть милость. Не её ли молим мы всякий раз, обращая взор к небу, не имеем ли все довольно чтобы испытать всю суровость закона, и однако, слезами тщимся оную от себя отвратить? Ваше величество, молю вас, как самого Господа Сил, простите Артемия Петровича, как отец сына прощает и да исполнит Господь прошения ваши и избавит от печали ваше сердце!

Государыня молчала и казалось колебалась. Налли с мольбою глядела на неё, устремив мысль к Милосердному Судие. Прошла минута.

– Отчего Волынской скрывал, что женат на тебе? – спросила вдруг государыня кротким голосом.

– Он готов был объявить о том всей вселенной, – горячо отвечала Налли, – я сама умоляла его не делать этого, не желая скромным своим именем осрамить древний род его и помешать фортуне. Ваше величество, я готова хранить тайну до конца своих дней и только вам открыла её. Но стоит ли плакать о ней, разве так уж часто любовь – пусть и самая чистая – возможет объявить себя?

– Не часто, – со слезами отвечала государыня, – но для тебя пусть это возможным станет. Я того хочу. Пусть будет, что бы ты могла не шептать, но перед всеми сказать: «вот мой любезный супруг». Встань, дитя, и молись, чтобы Господь простил меня, как я прощаю Волынскому.

С этими словами государыня взяла бумагу с вынесенным приговором суда и начертала на нём: «Экзекуции никакой не утверждаю. Ссылку и конфискацию довольно учинить. Анна».

– Ваше величество, герцог очнулся, – сказал, входя с поклоном Дитрихманн.

– «…И исцелился отрок его в тот час…», – воскликнула Налли, плача от счастья. Вдруг мысль о клятве, данной Дитрихманну, пронзила ей мозг.

– Государыня, – умоляла она, – не велите в ссылку ехать Анне Артемьевне, ей не вынести суровости климата тех печальных мест.

Но государыня больше не слушала её, обратив глаза к Дитрихманну.

– Ни слёз, ни изъявлений радости, ни разговоров, – говорил тот, – как бы не были все мы счастливы, тревожить больного преждевременно. Ранее недели не только делами недопустимо заниматься, но даже и слышать о них, о чём умоляю, ваше величество.

– Конечно, Андрей Францович, – отвечала государыня, – можете не сомневаться, если то вредно герцогу, к