спинами солдат и любопытных, продолжавших наполнять окружающее эшафот пространство и всю Обжорскую площадь, увидала знакомые лица, или скорее тени, дарящие воспоминание Хрущова и Еропкина.

Главный преступник стоял впереди них, между двумя конвойными офицерами. Правая рука его висела, как плеть, лицо поразило Налли в самое сердце – так оно было бледно, печально, сурово. Она знала – самая смерть не столь мучительна ему, как позорная экзекуция. Все осуждённые были наряжены для казни в новое платье и получили в крепости последнее причастие – милость, в которой иногда отказывали виновным против первого пункта.

При взгляде на ожидавшее его колесо, Волынской замедлил было шаг, но тотчас поспешил ступить на отделявшую его от страшной смерти лестницу, уклоняясь от того, чтоб быть на неё втащенным. Конфиденты его остались дожидаться своей очереди внизу.

– Сейчас объявят прощение, – прошептал Фрол.

Действительно, треск барабанов смолк, асессор Тайной канцелярии, стоящий на помосте, вынул бумагу и во всеуслышание произнёс:

«…за безбожные злодейственные вины и намерения, клонящиеся до явного нарушения и укоризны издревле от предков наших блаженной памяти великих государей установленных законов и порядков ко явному вреду и с явным притом оскорблением дарованного нам всемогущим Богом высочайшего самодержавия…»

Налли вскрикнула, услыхав обвинения по первому пункту. Фрол зажал ей рот и снова шепотом произнёс: «Теперь – замена казни». Но вместе того офицер продолжал перечень вин, объявляя о взятках «многих и неисчислимых тысяч рублев», «облыгании верных слуг отечества» и «несправедливом возведении клиентов своих в чины».

– Будет ли этому конец! – воскликнула Налли дрожащим голосом.

– Какой конец? Почитай ничего не начиналось, – обратился к ней какой-то детина, и добавил к Фролу, – уведи отсюда девицу, чего ей тут глядеть.

Де Форс обменялся с Фролом взглядами и Налли показалось, что один из них одними губами произнёс «опять герцог». Она хотела молиться и не могла, хотела кричать, но голос не повиновался ей. Она взглянула на де Форса и умоляюще сложила руки. Он тотчас понял этот знак, и, опустив руку под кафтан, начал протискиваться вперёд.

Палач принялся привязывать Волынского к колесу. Офицер, читавший обвинение, кончил и сошёл с помоста.

– Торопись! – не выдержав, громко произнёс Фрол в спину де Форса.

– Эк его разобрало, душегубца, – произнёс кто-то в толпе, и несколько человек неприязненно покосились на Фрола, относя его восклицания до экзекутора.

– Налли, милая, де Форс со ста шагов в туза не промахнется. Верный ему конец. – шепчет Фрол. Он не решается прибавить о знаке, поданном ему де Форсом – увы, против обыкновения, пистолет позабыт, не взят из дому. А может де Форс не желает нового ареста, сыска, смерти? У него иные виды. В несколько дней он столько успел в глазах Налли – верный слуга Волынского, герой, ставший за него. Конечно, за небытностью господина, будет увенчан – в том не сомневается. Разве придет де Форсу на ум, каково могущество его врага? Где он – там и жизнь ее. Избавится от плахи – подарит ей весь этот мир, будет взят от него – и она не увидит кругом себя ничего с чем не торопилась бы расстаться, о чем могла бы сожалеть. Что сталось теперь с нею?

Она силилась молиться, произнося мысленно слова, смысл которых не доходил до её сознания, и напрягала слух в ожидании выстрела.

– Милостью Государыни Её Императорского Величества, – разнеслось в тот же миг над площадью, и Фрол подхватил, лишившуюся чувств сестру, на руки.

Первое явление, встретившее рассудок Налли по его пробуждению, и много его ускорившее, было дребезжание и сотрясение, двигавшейся по улице, телеги, в которой она очутилась.

– Как ты напугала меня, милая Налли! Тебя ли вижу, или только твоя тень состраждет моим бедствиям? Какими судьбами ты в здешнем месте? Ужели подлинно столь счастлив, ужели не продолжаю из глубины души тебя звать, одинокий? – услыхала она голос, который тотчас воскресил в ней всё предшествующее. В следующий миг она плакала на плече Волынского. Правая рука его была на перевязи, левой он прижимал Налли к сердцу.

– Мы ли расстанемся? Скорее погибну! – повторяла она между рыданиями.

Сидевшие от них по обе стороны офицеры, терпеливо ожидали окончания первых минут свидания, найдя, однако, в скором времени сию любезность уже достаточною, один из них с важностью объявил Налли об аресте её. Она оглянулась кругом себя и убедилась, что Фрол и де Форс разлучились с нею, и что телега конвоируется несколькими всадниками – солдатами крепости.

Арестованных поместили в их доме на Мойке – теперь совершенно пустом, с ободранными, лишёнными дорогих гобеленов стенами, и, выломанным местами набранным полом – безжалостными следами конфискации. Один покой уцелел более прочих – в нём ожидали ссылки дети министра. Они окружили отца, словно апостолы Воскресшего Спасителя, не разуверенные ещё окончательно в том, что видят духа. Никто не смог бы передать бессвязных и красноречивых изъявлений взаимной любви и радости.

Вошедший следом незнакомый офицер – не из тех, кто ехал с Налли в телеге – объявил на следующий день отправляться в Иркутск с тем, чтобы провести остаток жизни в стенах городского острога. Впрочем, высокое положение преступника позволяло ему не разлучаться со своею семьёй, иметь для услуг двоих людей из бывшей своей дворни, и обходиться казне в 180 рублей в год. Также мог он, испросив на то позволения коменданта крепости, пользоваться приятностью прогулки не далее двух верст от места заключения. Отъезд назначался в восьмом часу по полуночи другого дня и должен был происходить под охраною команды в 20 человек, вынужденных разделять с конвоируемым все тяготы пути и иркутского сидения. До этого времени осуждённые могли бродить по всему дому, но не подходя к окнам и не покидая его. За объявлением сих новостей офицер с командою заняли первый этаж и принялись за карты.

– Кажется, появление мачехи принято за один из неизбежных пунктов осуждения, наряду с острогом и конфискацией, и на фоне сих двух не показалось слишком жестоким, – сказала Налли, прохаживаясь вместе с Волынским по гулким покоям. Лишённый прогулок последние два месяца, он не хотел сидеть на месте, да и стульев, к тому служащих, кругом не имелось. Все-таки, принужденный одолевавшей его слабостью, Волынской просил принести их, что и было исполнено.

– Они любят тебя, душа моя. Дай им привыкнуть к новому положению, и ты сама в том убедишься.

Налли, исполняя желание супруга, пересказала обо