всём, что случилось с ней с момента его ареста и до её собственного. Каждое слово её на вопросы усугубляло изумление и восхищение Волынского.

– Когда и с кем были столь чудные происшествия? Что за неистощимая радость иметь привязанность сердца благородного, чем более в ней утопаешь, тем сладостнее она становится.

Налли слушала с жадностью, но сама не делала никаких вопросов, и старалась покрывалом непрестанных радостных впечатлений скорее затянуть воспоминание крепости. Внезапно труд её был подвергнут угрозе стать тщетным. В сопровождении солдата в комнату вошёл Еропкин и с рыданиями бросился на колени. Из обрывочных восклицаний ближайшего сего конфидента, Налли догадалась о том, что дух его был сломлен суровостью дознания, и он много показал против своего патрона. Последний отвечал ему словами утешения. «Не всякому же носящему имя Петра быть истинно камнем», – заметил Волынской, когда Еропкина увели. Тяжёлая эта сцена оказала на него неприятное впечатление. Чёрные глаза его покрыл мрак, а с губ начали слетать угрозы:

– Бесчестные злодеи, истинно Бог покарал вас, оставив мне жить.

– Стоят ли враги ваши, чтоб вспоминать о них так скоро? – воскликнула Налли.

– Не прежде опробую проект дворянской вольности, над которым столько потрудился, как увижу их в дознании, проходящем в прежних кондициях, – отвечал он.

Налли знала, как скор Артемий Петрович на расправу в намерениях своих, и как далеки они бывают от дела. В доме его за притчу был случай, произошедший уже несколько лет назад, когда один из управляющих вдруг бежал, похитив все имевшиеся на руках немалые деньги и бумаги, которыми изобличались его намеренные или случайные просчёты и вины. Волынской приказал его сыскать и сыпал такими обещаниями, касавшимися до учтивости приёма беглеца, от которых у всех кровь стыла в жилах. Однако, когда ему доложили, что виновный пойман, он приказал не быть к нему суровым и доставить для наказания в дом. Вскоре, впрочем, прибавил, что хоть приказный «большой плут, а мне его всё ж таки жаль» и ограничил наказание запретом являться на глаза, услав под начало другого управляющего.

Но теперь гнев Волынского был направлен не на плутня-слугу, но на оскорбителей любезного отечества, и черпал нового и нового огня из сердца. Он терзался унижением родовитейших сынов России, одним из которых предстояло мучение, другим – под страхом оного, стать судьями первых, крушением надежд на будущность детей своих, кознями поверженного было Шемберха и патрона его, герцога Бирона, участью своих друзей и клиентов.

– Кто в те комиссии отважился и изображения вин неправо осуждённых утвердил, понеже и лучшая тому удача, и сам в ставках и прочих пакостях не участник был, навсегда с правдою своею в бесчестных людях останется и не токмо кому, но и самому себе мерзок соделается. Вот доля всякой плахи горше, и она удел русских. Даст ли Бог конец сему бесчестью? – отвечал Артемий Петрович на все утешения, какие могла изобрести для него Налли. Заливаясь слезами, умоляла она его позабыть своё горе и тут же делала неосторожные вопросы и замечания, отчего мало по малу узнала о жестокости дознания, заставившей узника просить себе смерти, и о мужественной любви духовника, сумевшего убедить его оставить попытки ускорить приход её.

– Сей пастырь кроткий, как ангел, как ты, душа моя. Он всякий день старался меня утешать, исповедовал и приобщал не однажды, и в самый день казни предупредил приход палачей и разбудил меня до зари. Я молился во всю ночь и к утру уснул. И что дивно – впервые я увидал его черты во сне. Мне привиделось, будто я вхожу в тёмный алтарь и прошу зажечь свечей, а навстречу мне идёт пресвитер и отвечает: «Ужо засветят». То был он – мой духовник, я сразу узнал его по приходу в темницу и пересказал ему мой сон.

– Да прославит Иисус его имя, и пусть оно всегда поминается вместе с вашим! – вскричала Налли. В её устах то было пожелание высшей чести, на какую не смела надеяться для себя самой.

– Но не он один был мне утешением, он не мог не покидать меня часто и подолгу. Ты одна всегда неразлучна со мною оставалась, не зря тебя, вкушал твою любовь вместо хлеба, привязанность твоя не давала мне погибнуть.

– В ней никогда не увидите недостатка, хотя бы небо упало на землю, ей не перемениться! Что за счастие питать её к вам! – отвечала Налли. Позабыв все печальные обстоятельства, все окружающие её предметы, она не могла насмотреться на любезного Волынского, когда офицер, предводительствующий охраной, поднялся к ним и предложил вопросы о де Форсе: кто он таков, какого поведения, точно ли был солдат и из чего может желать пребывать в Иркутске.

Оказалось, в то время как Налли рассказывала о последних событиях, де Форс, добившись свидания с охраной, просил старшего над нею, позволить ему вступить в число конвойных, заменив собою одного из солдат.

Разумеется, всякому возможность не покидать своего места и не обрекать себя суровости края сибирского была весьма любезна, и потому предложение де Форса встречено было благосклонно. О нём тотчас решили рапортовать начальству, для чего и делали вопросы о сем добровольце.

– Не умею понять твоего де Форса, – сказал Волынской, когда офицер удалился, – кажется, никому столько не обязан я, сколько ему, и верен мне, даже до смерти и изгнания, а между тем, готов поклясться – он не питает ко мне никакой привязанности. Даже напротив того, иногда как будто… как же я был слеп! – Волынской шагнул за порог и решительно крикнул вниз: «Поручик, де Форсу отнюдь протекции не давать».

Поручик явился в сопровождении нескольких своих солдат и с большим неудовольствием осведомился о причине столь быстрой перемены в мыслях пленника.

– Он мне не по душе, – отвечал Волынской.

– Сударь, – возразил офицер, – теперь не время рассуждать о том, что вам по душе или не по душе. Я подам рапорт начальству и исполню приказание его.

– Изволь не умничать, – нахмурился Волынской, – и со мною не браниться.

– Вспомнила бабка, як дивкой была! – крикнул солдат родом из малороссии, которому выпал жребий уступить место де Форсу.

Гнев Артемия Петровича превзошёл его благоразумие, и он уже готов был самым неосторожным способом принудить поручика к сатисфакции и требовать экзекуции для продерзости рядового, вверенного команде его, как Налли поспешила уверить его, в том, что поправить дело можно без опрометчивой ссоры с конвоем.

– Прикажите самому