– У нас нет посланца, нам нельзя писать ни к кому, – отвечал Волынской, – но всё равно благодарю тебя, мой ангел, за твою заботу. Я совсем готов был позабыть, что может статься, во всю жизнь нам терпеть этих людей.

Скоро их позвали подкрепить свои силы тарелкой щей, за которыми собралось всё семейство и охрана его. В конце обеда, проходившего не слишком непринуждённо, вошедший караульный объявил о посетителе.

– Бывший секретарь бывшего кабинет-министра, Иван Родионов.

– Пусть войдёт, – позволил офицер.

Родионов со слезами бросился к своему патрону.

– И натерпелись же мы горя, Артемий Петрович, – проговорил он, – после того как прошли первые минуты свидания, переполненные объятиями, слезами и вознесением хвалы милосердному Создателю, – Иван де Суда, граф Мусин-Пушкин, Эйхлер ещё в крепости, и слышно тоже через дня три или менее отправятся по ссылкам. Кубанец как-то сего избежал и даже пожалован от герцога. А обер-адъютанта вашего, так и не нашли, пропал вместе с деньгами. Бог его знает, может помер в дороге, но да теперь это уже всё едино – потому дознание закрыто.

Волынской улыбнулся.

– Что ж ты с хозяйкой меня не поздравишь? – спросил он и обернулся к Налли, – иди к нам, душа моя, полно в окошко выглядывать, не то опять страж наш регулой своей начнёт докучать. Вот, Иван, твоя хозяйка – Наталья Александровна, думается мне, не вовсе тебе незнакомая.

– Матушка вы наша… – начал было Родионов, но взглянув Налли в лицо, побледнел и замолчал.

Поручик, наблюдавший всю сцену, засмеялся.

– Как вы недогадливы, Иван Васильевич, – проговорила Анна Артемьевна, мигнув брату с сестрой, – не можете признать сестры братца-писаря, что служил у батюшки в адъютантах. А ведь она на него походит.

– Только Фрол не был таким худым и измученным, как матушка, – заметила Мария Артемьевна дрогнувшим голосом.

Налли бросилась целовать её лицо и руки, та отвечала ей тем же. Волынской принялся обнимать обеих.

– Смотрю на вас двоих и, истинно, не могу рассудить кто был на дознании – муж или жена, – проговорил поручик, утирая глаза, – я ведь свидетелем последней экзекуции был и милости государыни, – обратился он к Родионову, – и что же – преступнику кровь отворять не потребовалось, а она, голубушка, чуть Богу душу не отдала. Если не тюремный лекарь, коему на Обжорском рынке случилось при казни находиться, так бывшему министру пришлось бы сегодня жену схоронить.

– Вы очень добры, сударь, – отвечала Налли.

Она развеселилась по-настоящему и пришла в расположение поразить собрание какой-либо приятностию, ей свойственное.

Сделав привычный жест перед декламацией, она произнесла строки Пьера Богдани:

 Оплакиваю я ужасные дела –Христа на крест воздели и терзалиИ унижениям подвергли без числаИ старцев семь Его, ещё живого, очерняли.Сыны Израиля, вы порожденье зла,Отточенный клинок в Распятого вогналиИ матери глава в пыли пред Ним леглаИ чернь в округе бесновалась весела.  

– Наконец, я узнаю своего Монбижу! – воскликнул Волынской, а всё семейство выразило удовольствие при этом имени, связанным со счастливыми картинами прошлого.

– Могу ли просить вас немного отойти, чтобы не смущать беседе фамильярной? Мы все будем в глазах ваших, – обратилась Налли к поручику.

Тот повиновался и даже совсем увёл людей своих из комнаты, занимаемой Волынскими.

– Иван Васильевич, – тихо проговорила Налли, – не откажите исполнить последнее распоряжение моё. Артемий Петрович также о нём вас просит. Найдите поскорее де Форса и передайте ему слово в слово:

Любезный де Форс. Вы знаете, я ничем не могу вознаградить вас, ибо на земле нет ничего достойного вашей жертвы. Бог же всегда награждает подвиг возможностью совершить новый – ещё превосходнейший. Итак, откажитесь от вашего намерения, и, если только смею просить вас, позаботьтесь о моём брате, будьте ему товарищем в его службе, от которой теперь не могу его избавить.

– Полагаю, он уже достаточно вознаграждён посланием, составленным в подобных выражениях, – заметил Волынской, – Но не забудь, Иван, и от меня сего француза отблагодарить. Если б мог, не пожалел бы для него деревни, и как знать, может ещё случится ему быть от меня пожалованным.

– Будем Бога о том молить на всякий день и доживём до Его милости, – отвечал Родионов. Он так и не мог найти слов для Налли, но она пришла ему на помощь.

– Простимся друзьями, Иван Васильевич, – проговорила она ласковым голосом, – мы не смогли стать ими прежде – разумею по моему неумению – но, льщусь, ничто не мешает стать ими теперь.

– Что такое, сударь? – воскликнул Волынской, – Ты не был другом моему обер-адъютанту? Жалею, что не знал о том прежде!

– Напротив, мне не в чем упрекнуть Ивана Васильевича, – возразила Налли, – скорее он мог быть недоволен мною.

– Недоволен тобою?! – возмутился Волынской и снова повернулся к Родионову, – теперь ты, однако, доволен?

– Доволен, изрядно доволен, – отвечал старый секретарь, и это были единственные его слова по поводу женитьбы Волынского.

Скоро, явившийся караульный просил гостя уходить, и супруги снова остались одни, но недолго. Их навестил очень важный посетитель. Государыня, желая быть до конца милосердною и беспокоясь о здоровье бывшего своего кабинет-министра, прислала к нему лейб-медика Лестока, чтобы тот удостоверился в способности Волынского после печального заточения подвергнуться лишениям Иркутской ссылки, и принял все меры к тому, чтобы последняя не стала казнью.

Они обнялись перед глазами поручика и солдат его, имевших приказание не оставлять вельмож одних ни на миг.

– Что за невежа делал вам повязку? – спросил Лесток, после обмена учтивыми приветствиями, – такую руку я в Сибирь отпустить не могу.

– Ласкаюсь, вы посланы не с тем, чтоб объявить мне, что рука моя остаётся в столице?

– А вы всё тот же балагур, Артемий Петрович. Позвольте, я исправлю ошибки тюремного невежи.

Лесток принялся накладывать другую повязку, продолжая сыпать любезными остротами и поглядывая на Налли, в которой, разумеется, узнал обер-адъютанта Кущина. Впрочем, он не только не предложил никакого вопроса о ней, но даже не выразил в чертах своих удивления. Скоро оба вельможи раскланялись и расстались. Конвой спустился вниз. Волынской, размотав верхний слой повязки, прочёл вложенную между корпием записку:

«Искре Великого Петра угрожало быть навек погашенною, но мужеством твоим ей осталось гореть. Божьем произволением обратившись огнём и расширившись поглотит злодеев и озарит славой преданность исконных своих друзей».

– Благодарение Богу, Россия ещё не круглая сирота, не