– Какие народы её населяют?

– Инородцев в сей части сибирского края не много, они почти теряются среди русских, многие из них перешли в православие. Имена их: калмыки, мордва, татары. Кроме того, батюшка, есть и пришлые люди, которым Сибирь так понравилась, что они более не думают возвращаться в Россию. Много тут служилого народу, географов изучающих сей край, горных инженеров и ссыльных. Конечно, не все из последних дурные люди. Некоторые из них благонравны, обзавелись семьёю и хозяйством, хорошо живут с крестьянами, учтивы.

Волынской смеётся.

– Чем заняты поселяне?

– Разведением конопли, табака, льна трёхполевым способом. Более всего табака производит Иркутская губерния, однако качество его самое дурное в сравнении с листом, даримым сим краем. Сбыт кедровых орехов и мёду также для жителей Тобольской губернии весьма фаворабелен. В среднем треть мужского населения деревень занята охотою на пушных зверей.

Зовут на станцию. Самовар грезится Налли, но вместо чая подан сбитень. Другого лакомства не предвидится. Она делает несколько глотков и, поставя глиняный стакан, идёт на крыльцо, отворяет дверь в сени и оказывается в объятиях Волынского.

– Mon General, свет мой, не теряйте благоразумия, – шепчет она. Разве сама может хранить его? Она забывает всё окружающее, за любезным ей взором.

Так ангелы веками смотрят на Божество, не желая иного блаженства. Вечность кажется им слишком короткою, чтобы налюбоваться Ликом, в Котором все что ни есть прекрасного нашло рождение своё и совершенство.

Снова рассаживаются по кибиткам. Напротив Налли помещается Анна. Волынской несказанно рад тому, как держит себя его старшая дочь, ведь именно приём, оказанный ею Налли беспокоил его всего более. Не однажды Анна Артемьевна гневалась на тех, кто, как ей казалось, стоял между нею и отцом: на управляющего Курочкина, получившего от Артемия Петровича доверенность зачитывать повеления детям и принимать отчёты в их успехах в виде рапортов, на Филиппа Борге – организатора прогулок детей, отвечающего за безопасность во время оных, вследствие чего иногда стремился их ограничить. Всякий раз слёзы Анна Артемьевны имели решительное действие на сердце Волынского, и он отменял печалившие её распоряжения. Теперь, конечно, он снова ждал слёз, но Анна сумела его изумить. Она была ровна, любезна без искательства, почтительна, без притворства, принимала безусловно первенство Налли. Последняя также преподнесла сюрпризу, ибо несмотря на всю искренность преданности Анне Артемьевне, казалось, принуждённо принимала знаки её внимания. Под именем Фрола Налли держала себя со старшей дочерью Волынского короче. То не укрылось из глаз его.

– Что это ты, душа моя, не веришь Аннушке? – сказал он, как только они остались вдвоём, – не ты ли превозносила ей хвалу? Честь и долг ей любезнее всего под небом, она никогда не предаст, выше всего злокозненного – одним словом напоминает собственные твои достоинства и может стать доброю подругой.

– Ах, – отвечала Налли, – вы правы, упрекая меня в том, что прежде я была смелее к Анне, но и её птичка, соловей, которого она кормила из своих рук, и которого ласковостью расположила к себе настолько, что он храбро прыгал ей по пальцам, был с нею самонадеян. А посадить его с нею рядом и объявить – «вот твоя подруга», и он утеряет всё обладание собою.

Волынской уверял её, что если в свете сыщется кто превосходящий добродетелью Анну, то это любезная его Налли, и весь разговор окончен был самым приятным образом.

В таких отношениях арестанты достигли Тобола. Ожидая переправы, Налли оглядывает невысокий берег реки, увенчанный редким лесом, глиняные откосы, однообразные на большом протяжении.

Слышит разговоры о «волокушках» – жердях, представляющих оглобли, в которые впрягают лошадь. Одни концы жердей укреплены в хомуте, другие – тянутся по земле. Между ними крепится сиденье и путник, взобравшись на оное, правит лошадью. Если слухи о буре, что повалила поперёк просеки вековые стволы – не преувеличение, их повозкам не пройти далее, и должно будет прибегнуть к узким «волокушкам». Решено послать разведать на другой берег. Путники проводят неприятную ночь у дымящего костра, мучась от комаров и сырости. Рассвет приносит добрые вести – можно оставаться в кибитках. Утомлённые арестанты рассаживаются и дремлют, их стражи не могут позволить себе сей приятности. До Иркутска, ежели ехать очень скоро, делая по 100 верст, с раннего утра до позднего вечера, остаётся около 17 дней пути. Дорога, несмотря на резкие изменения погоды, частые в этих местах, не так утомила Налли, как опасался супруг её. Пётр Артемьевич тоже, вопреки обыкновению, не терзает его сердца кашлем. «Дай Бог путешествию успешно совершиться», – шепчет Волынской.

* * *

«Здравствуйте, государыня-матушка.

Моё письмо упредила весть о замужестве, в том я обязана Фролу. Он же сообщил вам обстояния, которые вынудили меня решиться на сей шаг, не обращаясь к вам. Верю, что ваша любовь найдёт их более достойными жалости, чем гнева. Для того чтоб совершенно уничтожить следы последнего, если они всё же огорчают вам мысль обо мне, делюсь с вами радостью несказанной – ваша дочь станет матерью. Теперь уже прошу ваших благословений.

Никто ещё не посвящён в сию тайну, вам первой открываю её (ежели только наш страж не подвергнет ревизии отсылаемой почты, на что имеет дозволение начальства). Моё здоровье никогда не было крепче, я никогда не была бодрее, чем теперь. Возможно это происходит оттого, что мы целыми неделями совершаем одну прогулку, вдыхаем непрестанно целительный летний воздух, напоенный благовонным испарением леса и луга. Я не могла себе вообразить, что ссылка – такое весёлое и полезное развлечение. Что сказать вам о моём любезном супруге? По письмам моим вы уже достаточно имеете понятия о его прекрасных качествах, о его привычках, о его семействе. Добавлю кратко – для меня он вся вселенная или, если говорить откровенно, вселенная в моих глазах ничтожна рядом с ним.

Наши стражи очень хороши с нами, и стараются не допускать никакой неприятности. Офицер, главный над ними, сначала огорчён был дальностью и суровостью места где надлежит ему разделить с нами жильё, но очень скоро Артемий Петрович дал ему разуметь всю авантажную сторону сей службы, и что он уповает на милость государыни. Теперь господин Милович – так прозывается офицер, под командой которого состоит конвой наш – в свою очередь уповает на милость своего арестанта, в счастливом случае окончания сибирского сидения. Потому называет его по чину и держит себя как перед генералом подобает. Часто Артемий Петрович приказывает купить что-нибудь для