срока оба корабля его стоят на рейде близ Петропавловска – селения, названного в честь имён святых покровителей экспедиции. Этих новостей было довольно, чтоб Артемий Петрович захотел свидеться с командором. Он приступил к Карпинскому и Миловичу с требованием устроить ему такую возможность, но из того ничего не вышло. Тысячи вёрст, лежащие между Аванчинской бухтой и Ангарой, тому причина. Артемий Петрович столько заинтересован был экспедицией Беринга, что решился бы один с верным своим Василием Гастом скакать до Петропавловска, заверив меня при том, что «скоро обернётся». Благодарение Богу, Милович запретил даже и помышлять о сём деле, за что несколько дней был лишён удовольствия беседовать со своим пленником.

Семейство Карпинских много скрасило нам зимнее сидение, София Михайловна Карпинская – супруга начальника горного управления – имела несколько счастливых родов, но дети долго не жили и все умерли во младенчестве. Она со светлой грустью следила за мною, давая советы и делясь воспоминаниями. Беседы эти доставили бы гораздо более удовольствия нам обеим, если б не постоянный при них страж, внимающий всем речам. Но нельзя быть неблагодарною – ведь сама приятность знакомства с Софьей Михайловной – подарок Миловича. По мере приближения сроков Артемий Петрович столько требователен стал к Беркингсу, что тот просил Карпинского за него вступиться. Последнему, однако не удалось исхлопотать лекарю право покидать острог, нижу на один час, а Артемий Петрович, прослышав об этих сепаратных переговорах, приступил к Беркингсу с угрозами, что «если вздумает бежать, то и до конца дней своих из этого острога не выйдет». На все заверения лекаря отвечал, что тот «врёт, как все немцы».

Моему сыну выпало родиться на свет воскресным днём. Всё семейство вместе с Миловичем и несколькими его людьми отправилось слушать обедню в Троицкую церковь – ближайшую к острогу. Ничто не предвещало счастливого события ранним утром, слишком морозным, чтобы мне позволили выйти на улицу. Меня всю зиму почти приходил приобщать запасными святыми дарами служащий в той церкви иеромонах Лаврентий, ставший мне духовником. К десяти часам утра я знала уже какой великий час пробьёт сим днём, но имела довольно бодрости и сил не обнаружить своего состояния ещё довольно времени. Потому, когда вдруг во время обеда я объявила, что мне нездоровиться и я иду прилечь, а через четверть часа уже страдания были обыкновенными такому случаю, бедный Беркингс решил, что появление младенца на свет совершается внезапно и перепугался не на шутку. Тому способствовал и гнев Артемия Петровича, который обвинил его в совершенной неспособности своему делу, беспечности, а на возражения вроде тех что «он де Беркингс, не дурак, а заслуженный и от господина Карпинского уважаемый медикус» отвечал, чтобы тот «не умничал и натуре своим искусством не навредил». Последнее приказание Беркингс исполнил с точностью. Я помню его только молящимся и подающим мне укрепляющий сироп, благодаря чему всё окончилось быстро и счастливо. Звание доброго лекаря было возвращено Беркингсу вместе со свободой, и он тотчас оповестил семейство Карпинских о нашей радости. Она в самом деле была велика, и я плакала от счастия быть её причиною. Артемий Петрович не помнил себя от восхищения, ибо приготовился ко многим часам, а может и дням мучительной неизвестности. Он столько хвалил меня, словно быстрота и лёгкость рождения его сына были делом моего искусства или желания.

А вы присоединитесь ли к сим похвалам, любезная матушка? Ласкаюсь получить их от вас вскоре. Покорная дочь ваша Налли».

* * *

Неприметно кончилось короткое сибирское лето. Оно хорошо тем только, что сухо. Редкость дождливой поры – истинное благодеяние Налли и Петру Артемьевичу, самым чувствительным к подобной беде. На место её иная – комары, гнус, мошкара. Легионы их так велики и дерзки, что бывает изгоняют из лесу лосей, и они, презрев опасность встречи с людьми, устремляются в воды Ангары, стоят в них по самые морды. Осень дарит Артемия Петровича дробовиком и позволением от Миловича преследовать, под охраною солдат, уток и куропаток. Подлесок затянут густыми зарослями стланца – родственника кедра, но не такого рослого и богатого орехами. Кривые, толстые ветви его направлены в разные стороны и очень низки. Через них трудно пробираться, приходится то ползти по земле, то перелезать по верху. В мокром валежнике увязают ноги. Собака – совершенная невежа – подаёт голос на белку, мышь, на всё что ей ни вздумается. Разумеется, знаток пышных выездов на красного зверя, хотел бы большего, но и на том должно быть довольну. В то время как Пётр Артемьевич и отец его бродят по болоту и препираются со стражами о позволении пересечь границы двухверстового кольца вкруг города, Анна Артемьевна, наскучив шитьём, прохаживается по горнице.

– Почитай Никола Буало, сестрица. Верно, уж всё позабыла? Теперь и фуги не сыграешь самой пустяшной. О Телеманне с Купераном и кто таковы не упомнишь.

– Я помню, – робко возражает Машенька.

– Были бы клавикорды, поверила бы. Пальцы, сестрица, отстают своих привычек очень скоро.

Вместо ответа Машенька сбивчивой скороговоркой повторяет за Никола Буало:

 «…Пастушка в праздники не пышностью блистаетОна рубинами волос не украшаетБлеск золота с игрой алмазов не сольётНо лучший свой убор на поле соберётВот так Идилия без пышного убораПо стилю скромная, но милая для взораНаивна и проста в наряде лёгких слов…»  

– Довольно, – говорит Анна Артемьевна, – вижу, помнишь. Если б читать искуснее умела, стала б совершенной Идилиею.

Она хочет прибавить «если б одушевляла слог, как делает то Монбижу», но только хмурит брови при мысли о мачехе. Машенька, робея дурного расположения сестрицы, потихоньку покидает её. Анна Артемьевна рассеяно обводит взглядом горницу. Скоро подойдёт срок отправлять почту. Мачеха сядет марать послания матери и брату. Анна Артемьевна, быть может, имеет любезный предмет, к которому желает писать, а быть может – и нет. Она никому не откроет того. Так и есть – мачеха приготовилась отвечать братцу. Последнее послание от него лежит на столе, чистая бумага – рядом. Какая-то сила притягивает глаза Анны Артемьевны к строкам, писанным дядюшкой. В том, впрочем, ничего худого нет – мачеха вслух письма его читает, они не за тайну. Что за почерк, что за слог! И то пишет дядюшка её! Ах да, ведь он служит солдатом, а такому – впору. Дядюшка повествует о службе в полку, строки полны столь очевидных похвал собственному усердию к бранным подвигам, что заставляют Анну усмехаться. А вот фраза, которая сгоняет с уст улыбку.