Между тем, родитель уж приметил замешательство её. Ах, и Налли тут же – вот несчастье!

– К кому писано? Тобою?

– Нет, матушкой к дядюшке. Я хотела было приписать к нему от себя да запамятовала. Я мигом, батюшка.

Анна Артемьевна кидается к столу с письменным прибором и опрокидывает на письмо чернильницу, будто ненароком.

– Ах!

Родителя обмануть мудрено. Слишком они схожи нравом. Он стоит с нею рядом и разглядывает бумагу. Налли с испугом глядит Анне в лицо, но – ни слова. Письмо уцелело очень немного. Разобрать возможно лишь первые приветствия и последние строки «…ласкаюсь уверить вас в скором возвращении супруга моего ко двору, куда и вас не замедлю сыскать способ обратить. Оставляю вас удостоверенным в неколебимом вашем передо мною кредите, благосклонная Налли».

Начало и конец письма сильно разнятся, но это можно истолковать насмешкою сестры над незадачливой фортуной братца, хотя такой штиль совсем не напоминает привязанности к нему Налли. Застигнутый вид дочери, явная сюрприза, испуга даже жены – вот главные улики. Начинается дознание.

– Ужели, душа моя, в самом деле тобою писано?

– Аннушка, как ты письмо получила? Из рук ли Наталии Александровны?

Но первая ставка выдержана. Приведённые на неё успевают оправиться и дают согласные показания – да, Налли поручила отправить письмо к брату Анне с правом приписать несколько строк к дядюшке.

– Но я запамятовала и не успела, – повторяет Анна Артемьевна.

Следствие ничуть не обмануто, но берёт на себя другой вид.

– Значит, не о чем и толковать. Душа моя, если с сею почтою точно хочешь к брату писать – поторопись. Не запечатывать же, в самом деле, такой конфузы.

Налли усаживается за стол, испрашивает себе извинений за обещания, розданные Фролу.

– Полно, сердце моё, – отвечает Волынской, – я и сам о том думал.

Несколько времени слышен скрип пера и малозначащие отдаваемые весёлым голосом приказания Волынского – приписать более об маленьком Артемии, о дороге, о предполагаемой дате въезда в столицу. Вдруг он поворачивается к Анне Артемьевне и, устремив на неё пронизывающий взгляд, добавляет с той же радостною манерой:

– Не звать ли и француза с дядею твоим? В гвардию – обоих! Много за меня пострадал, а я и имя его позабыл.

Анна Артемьевна начеку, рассеяно отвечает, что и сама не упомнит имени. Но отец успевает приметить мелькнувший стыд на лице её. Он поворачивается к Налли с тем же вопросом. Та плачет, хватает его руку, жмет к сердцу, просит решить вопрос о жаловании де Форса без её участия, умоляет впредь позволить ей не вступать ни в какие переписки.

– Не раз уже признавалась – они мне тягостны. К письму никакой склонности от натуры не имею, и после канцелярского труда, мне оно несносно. Стану диктовать вашему Василию Гасту дорогою, а после – кому вы укажете.

Волынской успокаивает её.

– Разве я неволю тебя? Что ты, душа моя, огорчаться изволишь безделками? Хоть нынешнее письмо диктуй Гасту.

Он вынимает перо из её пальцев, целует их. Дознание кончено. Наступает суд. Он снова обращается к дочери.

– Аннушка, давно имел намерение советовать с тобою, но всё откладывал. Теперь никак нельзя – при нынешних фаворабельных обстояниях надо успеть воспользоваться, и проворну к фортуне быть. Как не горько с тобою расставаться станет – подумать о том без слёз за труд – пришла пора. Венцом медлить не следует. Граф Гендриков мне в примету, а ты, Аннушка, помнишь ли его?

Анна Артемьевна встаёт. Она бледна от гнева – на себя самоё. Чёрные глаза её метают молнии, ищут глядеть с прежней гордостью. С уст готовы сорваться слова: «Батюшка, я солгала. Письмо писано мною, ко вреду мачехи. Мне казалось – она недостойна рода нашего, я ошибалась – недостойная здесь одна я».

Но она успевает произнести только «Батюшка…», как Налли угадывает продолжение и кидается к ней с объятиями, увлекает вон из горницы.

– Простите, мне крайняя нужда говорить с Анною. Позвольте ей обдумать слова ваши, чтобы назавтра вернуться к ответу на них, – просит она Волынского.

– Можно и не назавтра, – отвечает, улыбаясь Артемий Петрович, – времени ещё довольно. Хотел бы услыхать мнение Анны о графе до въезда в Петербург.

Оставшись один, он продолжает улыбаться. Он слишком понимает душу Анны, чтоб быть к ней сурову. Граф Гендриков – давнишняя мечта упрочить родство с царствующим домом. О сватовстве объявлено под видом неудовольствия, но оно – немалая честь. Поступок жены восхищает его. «Великодушие поистине княжеское» – думает он.

* * *

«Здравствуйте государыня-матушка,

Наше возвращение счастливо совершается. Артемий Петрович мысленно его уже окончил и теперь умом пребывает в родном Вороново. При нынешних благоприятных обстоятельствах, ему хотелось бы превратить Вороново и расположенное рядом село Красное, в котором провёл многие из детских лет, в одну обширнейшую усадьбу. Для этой цели он пишет и рисует к архитектору Бланку с каждою почтою. От партера перед парковым фасадом дома расходится веером трехлучевая система аллей, спускающихся уступами к пруду. На другом берегу его стоит павильон «голландский домик». Самая возвышенная часть ландшафта приподнята дополнительно свезённою на место почвою. Сей холм венчает церковь во имя образа Спаса Нерукотворного. К ней от главного дома ведёт большая, длиною в полторы версты, пихтовая аллея. Работа с нею связанная, самая сложная и кропотливая, ибо пихты должны быть уже не менее 8 аршин высотою. Конечно, чтоб насадить и прижить такие большие деревья нужно много искусства. Потому Артемий Петрович имеет переписку и с некоторыми, нанятыми Бланком садоводами, сам сведущ не мало в этой науке. По замыслу его, целебный воздух аллеи, соединённый с усиленным движением вверх по холму, должен много принести пользы слабым лёгким сына Петра, и всем прочим обитателям усадьбы.

Чем ближе Артемий Петрович к Петербургу, тем более уступает духу кротости и совсем не ищет голов своих злодеев. О шурине графа Остерманна, камергере Василии Ивановиче Стрешневе, сосланном в Охотск, говаривал, что «не робок и не чужд понятия долга перед отечеством» и сожалел судьбе его. Сам вице-канцлер граф Остерманн, изгнан в Берёзов. Своею болезнью он также много жалости внушает Артемию Петровичу, хотя и был вместе с герцогом Бироном главным виновником его несчастья. Особенно трогает сердце поступок супруги вице-канцлера, которая последовала мужу своему в суровый край, будучи от