стоять, и всё от его жестокосердия. Но о сей экзекуции последней, что лишила меня крепости, знал только я сам, а весь народ, что собрался кругом, конечно, полагал будто я из страшливости не имею охоты идти, как того артикул и честь требуют.

При высказывании вслух последнего предположения Артемий Петрович бледнеет от оскорбления, закусывает губы, впивается пальцами в ладони. Минута эта могла статься для господина Ушакова роковой, будь он рядом. Но жестокий мучитель далеко, вспыхнувшие искры ярости, усилием, втоптаны обратно в уголья пепелища, лежащего в сердце на том месте, где некогда высились бастионы великой твердыни, реяли знамена с начертанным девизом «Слава России». Волынской готов сызнова начинать работы по восстановлению сей крепости. Теперь они встанут много дешевле – у него больше опыта, сторонников, а главное – русские имеют авантаж в своем отечестве. Враги их повержены или не смеют держать себя с прежним высокомерием. Он продолжает спокойнее:

– Льщусь, волей ее величества, сей Ушаков должности начальника Тайной канцелярии, которой прилежит с пристрастием порочного сердца, отрешен будет и не сможет долее дьявольской своей наклонности удовлетворять. Как желал бы, чтоб сие свершилось уже теперь, чтоб вовсе мне его не видать.

Налли давно заливается слезами, осыпает Волынского ласками, клянётся в том, что и Муций Сцевола не мог соперничать его мужеству, его твёрдости на эшафоте, которой свидетели тысячи глаз, призывает Великого Судию исполнить приговор над Ушаковым тотчас же.

– Не трудите себя на то сами, прошу вас – предоставьте дело это Высочайшему своему Патрону, как Он изъявлял такое Своё желание, приказывал всем клиентам Своим. Один наивернейший из них говорил, что, держа себя подобным образом, мы «собираем уголья» над головами врагов наших. Печалит меня не участь господина Ушакова и подобных ему злодеев, но лишь ваш кредит перед Владыкою. Не усомнитесь, ежели только исполните Его желание в точности, он стократно возрастёт и не только сами вы будете от Светлейшего Патрона жалованы венцом, пурпуром и жезлом, но и все потомки ваши разделят ту же часть.

Последние слова Налли произносит с особым, почти религиозным жаром, словно пророчество. Её голос дрожит от волнения необычайного, глаза сверкают. Волынской любуется её лицом и её словами.

Они умолкают, но беседа их продолжается. Глаза Налли блещут всегдашним её желанием – славы Волынскому. Нет в сем мире венцов и почестей, что могли бы насытить её восхищение им. Самый эфир кругом него напоён лучами необычайной её привязанности. Он привык уже вдыхать его, погасни эти лучи – и воздух станет за отраву. Но Волынской ещё не знает о том. Нежность и признательность переполняют ему сердце, изливаются во взорах. «Милая Налли».

* * *

Они останавливаются на окраине какого-то городка. Улочки по-вечернему тихи. Воздух так хорош, упоённый за целый день нагретым талым снегом и тёплыми лучами. Ужели весна заглядывает столь рано? Грачи с шумом устроились на ночлег. Волынской распоряжается к тому же. Им подают чай и обед, после которых Марья Артемьевна просит немножко походить по двору.

– Что за охота, Машенька, уже темнеет, – возражает отец.

Но Налли поддерживает свою «клиентку», выражая то же желание.

– Креатуры составлять станете? – смеётся Волынской, – ласкаетесь, не вижу насквозь ваши перешёптывания? Ступайте, но недолго и с тем чтоб со двора не выходить.

Патронесса с клиенткою стоят на крыльце.

– Вы так добры ко мне, – говорит признательная Машенька, – батюшка никогда бы не позволил без вашей адвокатуры.

– Его привязанность к тебе, Машенька, не холоднее, чем к старшей твоей сестрице, но только Анна к нему короче. Чистейшее, достойнейшее человека удовольствие – вкушать радость сходного образа мысли, согласного движения души, общих понятий, не должно становиться предметом завистливых желаний. Творца ли ищешь вопросить для чего сестрица твоя рождена помощницей отцу? Лучше, милая Машенька, порадуемся о том вместе с ним.

– Знаю, матушка, сестрица моя – достойнейшая дева, – отвечает Машенька с какою-то грустью и прибавляет робко, – но быть может с годами я стану почти столько умна, как и она?

Нечувствительным для себя образом, увлечённые беседою и приятностью угасающего дня, собеседницы ступают за ворота и следуют дорожке вдоль бревенчатых заборов, следуют душевной своей близости, продолжают с откровенностью.

– Ты и сейчас ничуть её не глупее, но в ином. Ты сегодня говорила замечательнейшими аллегориями во всю дорогу, и сама того не замечала за собою, оттого что не в разумении их составила. У тебя чувствительное сердце, кроткий дух – эти ли дары не прекраснейший жребий – и они то рождали слова, приятно поражающие наш слух. Ты упоминала о синице, «поющей путь», «лучах, скачущих на свободе», «мечте, развёртывающейся под ноги» и всё это о перегоне между станциями.

– Вы вспомнили о таких пустяках, – смущённо молвит Машенька, – какое нынче удивительное у вас лицо. В нём будто небо пролило покой свой и вышину.

– Вот и ещё чудное свойство – умеешь читать лица. Откроюсь тебе – мои страхи перед тем как стану держать себя и не навлеку ли сожалений Артемия Петровича в сём неумении, совершенно отступили. Верно, устыдились прекрасной весенней поры. Мне всё вспоминается сегодня день, в который впервые увидела твоего родителя. Тот же закат освещал снега, тот же упоённый воздух вдыхала.

Налли умолкает на минуту, слишком взволнованная собственными словами. Ей хочется поскорее вернуться к любезному Волынскому, но она видит, что прервать прогулку – огорчить Машеньку.

– А что до «пустяков», как вы изволили говорить, сударыня, – продолжает она совсем другою манерою и, оставя задушевность речи, – я и прочие ваши семейные лица – изрядные соглядатели, собирают и берегут в сердце, касаемые до вас пустяки и безделки – вовсе не никчёмные. Но только удерживаются вам о том объявить из боязни искусить вашу тихую, ненадмеваемую душу. Потому и я на сем слове умолкаю в том же страхе.

Машенька смеётся. Они отошли вдоль улицы порядочно и повернули обратно. Тихо кругом, только слышится иногда треск колотушки сторожа за выселками. Впереди они замечают в свете последних бросаемых с неба лучей, катящуюся на них тень. Машенька вздрагивает.

– Не права ли я была, сударыня, – восклицает с пафосом Налли, – опасаясь вам похвалою? Вы трепещете собаки? Разве вы не рождены генералом?

Но через несколько шагов трепещет и Налли. Собака бежит как пьяная из стороны в сторону, глаза её светятся безумием, из открытой пасти стекает слюна – и как мерещится обеим спутницам – с шипением прожигает землю.