Он подписывает и отсылает письмо. Весь остаток дня проведён в жарких молениях оставить ему как великую милость покой оплакивать разлуку с любезной. Назавтра ехать во дворец. Государыня его не принимает. Он садится в приёмной и решается не уходить, пока его не осмелятся тащить вон. «Петра из гвардии переведут в армию – то ему лютая смерть, и добро бы от пули или шпаги, как дворянину, но от чахотки или ещё какой немощи», – думает он в тоске.

Наконец, ему объявлено предстать перед её величеством. Она встречает своего министра с его письмом к невесте в руках. Последняя стоит рядом и плачет от оскорбления. Государыня оскорблена не меньше. Волынской бледный от гнева, пытается его обуздать и оправдаться.

– Артемий Петрович, скажите если имеете склонность другую партию составить. Ведь я не тираню вас.

– Такой склонности не имею, ваше величество. Но письмом, которое вы читать изволили изъяснял…, – он с презрением смотрит на фрейлину, сделавшую на него доношение с письменною уликою.

– Пустое, – успокоено говорит государыня, услыша о неимении сердечной склонности к живому предмету, – я на вас, господин министр, гнева не держу. Не две ли враз сыграть свадьбы? – весело продолжает она, – Граф Воронцов руки дочери вашей Марии Артемьевны ищет, как о том рассуждаете, Артемий Петрович?

Предложенная партия не по душе Волынскому, но объявить о том после размолвки с государыней не решается, а главное – ему приметна склонность Марии Артемьевны к графу. «Видно тому надлежит быть», – думает он.

– Что до искания графа Воронцова, нахожу его исполнение манифичным, – говорит он с отменной любезностью, надеясь умилостивить сей жертвой и уклониться от собственного заклания.

– А что до моего в свахах хождения, то ему от вас поругания не приемлю, – подхватывает с живостью государыня, – довольно Нарциссом представлялись нам, оно уже не к лицу вам, Артемий Петрович. Сговору через неделю быть. Извольте учинить праздник.

«Для чего не приключиться оспе, пожару, чуме, громовой стреле и не похитить меня отсюда, – думает Волынской дорогою к себе, – сия экзекуция позорней первой, в которой был помилован. О, если б и теперь дана мне была милость, хотя и на самом эшафоте».

Но, увы, приговор производится с убийственным холоднокровием. Первые экзекуции – торжества помолвки, стоившие Волынскому пяти тысяч и горьких слёз – только начало жестокости. Следует пышное венчание. Поглядеть на него собираются толпы, будто на зрелище публичной казни. Мысли жениха уносятся к сельской деревянной церквушке, вьются круг нее вместе с, крутящимся по воздуху, снегом, заглядывают внутрь, следят за рукою старосты и пономаря, ставящих свои подписи под брачной записью, не смеют поворотить на стоящую подле, укутанную в накидку Анны Артемьевны, Налли. Это было бы уж слишком горько, довольно и того, что он не слышит, обращенных к нему, вопросов священника. Впрочем, рассеянность жениха не мешает обряду совершиться. Теперь – сам эшафот, на котором ему быть и жертвою, и экзекутором. Униженный, с растерзанным сердцем, Волынской содрогается при самой плахе и, пользуясь отсутствием стражей и зрителей, бежит в канцелярскую – все другие покои заняты гостями, уже спящими. Он падает на стулья и плачет, стараясь заглушить рыдания, но не совершенно успевает в том. К нему входит Родионов, устроенный ночевать за стеною, и начинает его уговаривать. Он пространно рассуждает на тему преходящего сего мира, упоминает о быстротекущем времени, вспоминает общие мучения в турецком плену, заключение в крепости, страшное дознание, изгнание в суровый край – всё сие минуло. Минует и нынешняя скорбь. «О сём однажды Наталия Александровна изволила говорить…», добавляет Родионов, и патрон внимает его словам, словно музыке. С тех пор Родионов входит в кредит.

Свадьба Марии Артемьевны отложена на год по юности невесты, помолвка её объявлена. Волынской занят переустройством церкви в Вороновской усадьбе. Рисует вместе с Бланком новый храм во имя Воскресения Христова, долженствующий стать усыпальницей Волынских. Сюда намерен перевезти гроб с прахом Налли. Он выписывает детали, украшающие саркофаг, заказывает милое некогда его любезной серебро, сочиняет фигуру Архангела, трубящего над её гробом. О, если бы сей грозный звук разнёсся тот же миг!

Работы по устройству дворца для живых остановлены. Сокровища, предназначенные ему, украшают храмы, строят богадельни, избавляют от нищеты, от невинного осуждения, иногда – от смерти. Он прилежит делам милосердия со рвением. Они и знаки его любви, подарки Налли, приличные новому её положению.

* * *

– Злые языки к вам благоволят по-прежнему. Говорят, «таков ли был Артемий Петрович, у него, что ни день – страстная пятница». Но я не верю.

– Ваше величество, может ли кто, будучи в ваших глазах, несчастен оставаться! – отвечает Волынской со всем жаром, какой находит в себе сил изобразить в чертах и голосе.

– Может ли кто быть вас учтивее, когда вы того не хотите? – возражает государыня, – Смотрите же – я постных лиц кругом себя не люблю. Если кому со мною скучно, так я не держу и за то сердиться не стану. Веселитесь, Артемий Петрович, или ступайте с Богом.

И Волынской веселится. Танцует на куртагах, скачет на охотах, зазывает толпы гостей, тешит их балетами и операми. Государыня довольна – Артемий Петрович прежний весёлый кавалер, его бодрый голос не смолкает в её покоях. Зато Родионов обеспокоен не в шутку – его господин рыдает ночи напролёт, жизнь со всеми её заботами опротивела ему, называет её неправосудием бесчеловечным, призывает конец оной. Призывает почасту и Родионова. Волынской лежит на кожаном канапе в своём кабинете и взглядом предлагает адъютанту присесть рядом.

– Расскажи, что ещё помнишь.

Родионов, в сотый раз припоминая и присочиняя новые подробности, пересказывает все обстоятельства прихода в дом Налли, малейшие происшествия в канцелярской, разговоры с секретарями. Сих повестей хватило бы уже на десяток лет, вместо, без малого, трех, проведённых Налли под именем Фрола. Но Волынского это ничуть не смущает.

– В небытность мою за переговорами в Немирове, говорила ли о переписке?

– Как же, ваше высокопревосходительство! Наталья Александровна, конечно, будучи дамой весьма рассудительной ни перед кем ваших слов не обнаруживала, но ожидала их с великим упованием и всем в примету. Бывало, в который день будет среди реляций почта из Немирова, с самого утра в такие дни весела и бойка необычайно становилась.

Лакей докладывает, что её высокопревосходительство намерены пожаловать к его высокопревосходительству.

– Занят, – отвечает тот, – и что за манера являться во внеурочные часы и мутить