родителю твоему в 11 колене. Но, как покойной государыне дано было свыше прозреть сию истину и снова даровать родителю твоему честь, ему принадлежащую от колыбели, так, ласкаюсь, в нынешнем счастливом царствование, и роду Волынских быть в прежней славе.

Налли сияет мыслью о сём открытии. Она не причина укоризны Волынскому, никогда не была ею – это ли не счастие! Она торопится высказать ему свою радость. Он вполне её разделяет, говорит, что с первых глаз не сомневался в исключительном достоинстве секретаря своего, любезнейшего Фрола, прозревал тому причины. После сей упоительной беседы, речь снова клонится к ожидающей их столице и двору.

– Остерегайся, моё сердце, когда-либо буде и намёком только, чернить герцога Бирона перед государыней. Вообще о немцах, именно, что сила их при прежнем дворе была пагубна отечеству, что продерзость перед русскими вельможами была дурна, говорить не только можно, но и должно. Если же речь зайдёт о герцоге, вздохни о нём, как о человеке, которому свойственны слабости, впрочем, вполне извинительные и такие, за которые ни в каком народе казни не придают. Что делать, друг мой – и неугодный воздыхатель, буде и злодей, все жалок остается в глазах дамы. Ее величество к герцогу суровость не явит. Что до Ягужинских, Головиных, Куракиных и клиентов их – тут тебе полная воля, и, если только отыщешь способ отвратить доверие государыни, или любезных ей господ Разумовского и Лестока, от сих коварных, буду признателен особо. Очень желал бы, душа моя, твоей дружбы с девицею Магден, фрейлиной её величества. Она всегда желанной партией Лестоку представлялась и надо думать, им быть под венцом. При нынешних коньюктурах, умение твоё по-французски изъясняться недёшево стоит, и вместе с другими твоими достоинствами, конечно, скоро доставит склонность Магден к мыслям новой милой подруги – тебя, мой ангел. То самый верный способ иметь благожелательный Лестоку вид – самого меня на то не станет. Никогда не мог другом неприятелю отечества глядеться, даже и для пользы оного. Как бесчестную такую политику стерпеть возможно и невозмутиму быть? Ведь то не австрийский Остейн, не шах персидский, а ближайший государыне человек. Он реляции свои ко французскому двору шифрует – в том убеждён. Хоть вдали от дел пробыл довольно, по свободе, с которою маркиз Шатарди ко двору стал, судить могу. И не по ней только, но и по реляциям некоторых верных государственному интересу лиц. Впрочем, против Лестока доказательно ничего на сей день не имею. В великой теперь силе. Но я ныне осторожности обучен – на Шатарди, словно на Бирона не поднимусь. Не из боязни, ангел мой, но чтобы русскую партию снова не порушить. Довольно крови русской лилось! Теперь и слезы выронить жаль – дело не к печали поворачивается.

Как скоро между Разумовским и Лестоком произойдёт размолвка – а её не миновать, если только Лесток не отложится Шатарди, и не станет послушлив, чему статься немного надежды – тут нам и лейб-медика оставить. Самым нелёгким делом тебе – потрудиться не потерять доверенности Магден, в то время как я сам стану супруга её манкировать, впрочем, неприметным образом и не вдруг. Ибо ранее того, как от государыни будет ему опала, нельзя патрона его, Шатарди, не опасаться, и в то же время, прежнею короткостью к Лестоку, легко кредит свой порушить перед Разумовским. На тебя надеюсь. Через Магден смягчишь вражду Лестока, коли у нас до экспликации дойдёт. Ты ведь знаешь, душа моя, как несносны мне притворства в креатурах бывающие. А они весьма делу полезны.

– Милый Артемий Петрович, увольте и меня сих маневров.

– Как так, ангел мой? Отчего?

– Не имея склонности и умения, более ущерба, чем пользы вам принесу.

– Меня ли ищешь уверить в несклонности располагать сердца и в тайне собственное держать, – смеётся Волынской, – скажи кому другому о том, а мне – напрасный труд.

Налли улыбается, радуясь его весёлости.

– Зачем отговариваешься ты неумением, когда я сам буду тебе руководителем? Не упрямься же, сердце моё. Всё чтоб не делал я – к одному только России благу.

– Votre Exсellance, Je ne souhaite que votre gloire.[12]

– Знаю, мой ангел, и потому тебе одной стану говорить о сердечной своей горести – об Ушакове. Лишь только он мне на мысль придёт, всякого холоднокровия лишаюсь.

– Что же я о нём могу рассудить? – отвечает Налли, но щёки её заметно бледнеют, взоры загораются, при имени истязателя Волынского, – Анне Артемьевне то впору.

– О нет, не Анне, – возражает Волынской, – тут нужно твоё сердце. Оно вмещает кротость моей Машеньки, но без её слабости, преданность моей Аннушки, но без её суровости. Видишь ли, душа моя, весть о моём возвращении, причинила господину Ушакову таковую печаль, что теперь занемог. Прислал мне письмо, которым просит не оставить милостью своих детей. Пишет «…и у тебя самого детки имеются, ради них не оставь моим пропасть. Сам ты бываешь горячий человек, знаешь каково бывает сдержать сердце». В насмешку ли слова мои к нему, в крепости сказанные, повторяет или впрямь ими успеть думает, не разберу. Сам господин Ушаков, во всяком случае, им внимать не стал, когда желал я, несчастный, его умягчить. Признаться, и я к тому мало склонен, но всё ж таки, как вспомню сколь много о прощении с духовником говорил, не знаю на что решиться. Поверишь ли, душа моя, не мог ото всего сердца молитвы господней читать, слов её «…и остави нам долги, как и мы оставляем должником» страшился. До казни четыре дня только оставалось, а я всё молился «…и даруй мне оставить должникам моим». Остался последний день. Милость неба – читаю Господни слова, как Он повелел, согласно с сердцем. И что же – новое испытание! Снова проклятый Ушаков с своею командою. Зачем явился, каких ещё слов с меня рвать? Суд учинил совет, дознание кончено. Единственно для приятности своей за меня принялся. С первого дня сыску был до меня злобен, а за что – Бог его ведает. Спрашивал его ещё при аресте в дому своём: «Не прогневил ли я вас чем?» Ничего мне на то не отвечал. Не могу придумать как свижусь с ним. То меня всего более гневит, что по его милостям, в то время как конфиденты мои шли до эшафота безо всякого принуждения сами, как прилично дворянскому званию, я под руки должен был быть стражею сопровождён, ибо не имел сил твёрдо на ногах