Погрузившись в задумчивость, Анна Артемьевна перечитывает раз за разом: «де Форсу, причинённая тобой, разлука помрачила белый свет, и теперь он желает скорейшего выступления, чтоб удар турецкой сабли избавил его от огорчения». «Не избавить ли его от огорчения иным способом, могущим и от меня оное отнять»? – думает Анна Артемьевна и, подобно своему отцу, враз стремится дать делу ход, садится и марает ответ Фролу с припискою к де Форсу.

«…слыша, что вы себя не бережёте, прихожу в отчаянье. Такто жалеете вы своё дитя и его мать? Разлука в год ужели своею тяготой омрачает вам картину скорого счастия? Ласкаюсь уверить вас в скором возвращении супруга моего ко двору, куда и вас не замедлю сыскать способ обратить. Оставляю вас удостоверенным в неколебимом вашем передо мною кредите, благосклонная Налли».

Руку мачехи Анна с легкостью повторяет – талантам её нет числа. Она едва имеет терпения дождаться отца, заводит его в горницу, старается привлечь внимание к конторке, но как скоро ей то удаётся, спешит спрятать содержащую яд бумагу. Ей, разумеется, не назначено быть отосланной, но только читанною отцом. Не теперь, может быть, после. Взгляду Волынского предстаёт одно письмо Фрола. Сначала он забавляется им, потом оскорбляется – точно, как дочь. Крутит в руках, явно раздумывая, что с ним делать, наконец, швыряет обратно в конторку. Анна готова утверждать, что, если б оно не было уже читано Налли, никогда не попало б ей в руки. В эту минуту входит Милович, объявляет, что чья-то девчонка прислана была с запискою к Наталье Александровне, но попала к нему.

– Рассудил вам отдать.

– Читал, конечно?

– Tо мой долг, ваше высокопревосходительство.

Волынской разворачивает записку, и вся кровь бросается ему в голову:

«Остановился на ближайшей к городу станции. Буду ждать до сего вечера, дабы избавить вас жестокой участи. Если до того часа не увижу вас, стану действовать дорогой к новому жилью. Пока жив, судьба бессильна причинить вам зло.

Де Форс».

«Какому жилью, какою дорогою»? – хочет спросить Волынской разумения офицера, но гордость удерживает его. Довольно и того, что тот читал записку и теперь строит свои догадки. Он приказывает дочери уйти и обращается к Миловичу:

– Возьми, братец, двоих людей своих и поезжай к сему французу. Найди за ним какие-нибудь непорядки, бумаги его назови подложными, или ещё что, как знаешь, только чтобы вышла ссора. Проучи его безо всякой жалости, чтобы и думать не смел мне более докучать.

– Никак снова к тому не решится, – отвечал Милович, – а я слыхал о французе, что по дознанию вашему в ставках был, и секретарём иностранной коллегии служил. Должно быть много вам повредил и есть самый изменник?

– Именно так, – отвечал Волынской, в то же время припоминая соделанное для него де Форсом. Устыдившись, он прибавляет:

– Всё ж таки до увечья его не доводите. Сам видишь, хоть пишет путано, явно склоняет учинить побег, но не верю, чтобы к моему добру, потому как знаю его за изрядного плута. Ступай, и непременно француза обыщи, если будут какие письма – ко мне.

Милович отправляется исполнить приказание своего арестанта, а на смену ему – Налли. Она тотчас поняла, что без неё что-то было, но сколько ни старалась не могла добраться до откровенности супруга. Он отговаривается то воспоминанием печальной участи друга своего графа Платона, то нездоровьем. Сердце её всё-таки развязало эту загадку.

– Вы читали письмо брата и, возможно, нашли его писаным не с риторическим мастерством и штилем, долженствующим единственно приличным быть в отношении ваших семейных. Простите братца, прошу вашу снисходительность – ведь он не учился тому, а если угодно, я тотчас ему напишу, чтобы более ко мне писем не присылал.

С этими словами Налли взялась было за перо, Волынской её удержал. Ещё несколько нежных слов, изъявлений преданности её. Он совершенно успокаивается, досадует на свой гнев, шлёт одного из солдат охраны вдогонку Миловичу с приказанием воротиться. Увы, зачем у посланца нету крыл? Добрая весть опоздала. За ужином появляется с докладом Милович и, приметя знаки, подаваемые Волынским, сообщает:

– Сегодня на постоялом дворе найден путник прежестоко избитый и израненный. При нём были бумаги, но так попорчены, что ничего не удалось разобрать – ни имени путника, ни к кому писаны. Даже судить трудно, что за реляции.

С этими словами он подаёт Волынскому залитую кровью подорожную. Все неприятно поражены. Марья Артемьевна вскрикивает.

– Нашёл час! – с раздражением отвечает Волынской, – вот изрядное удовольствие – под стать скудному столу. Кто же ищет бумаг на избитом? Коли бы ранее сняты были, так теперь можно было судить, что за человек. Но кто бы ни был, а мне его жаль. Прикажи на том дворе о нём заботу, чтоб избави Бог, смертоубийства не вышло, много благодарен буду.

Совесть всё более упрекает его за жестокость к жалкому сопернику, стоявшему за него на ставках, любившему столь несчастливо. Он посылает наведаться о здоровье де Форса, велит звать к нему лекаря, употребить все средства, могущие совершенно исправить злое дело. Обещает щедрую плату, скорую фортуну. «Сия гостья вот уже взойдёт», – уверяет Миловича.

Не проходит много дней, как совершается событие, прибавляющее новых страданий. Офицер команды, их охраняющей получает предписание, сковав узника железом, везти его в Омск вместе со всем семейством. Оттуда, другою командой, надлежит ему переправлену быть в столицу, в крепость, для нового дознания. Жену и дочерей предписание велит постричь в разных сибирских монастырях, сына Петра – выслать на Камчатку простым солдатом. О меньшом сыне ни словом не помянуто, но что может ждать его кроме гибели посреди чужих людей. Все сие новости – милости герцога Бирона, вступившего в регентство по кончине государыни. Нынешний государь – Иоанн Антонович – младенец, рождённый принцессою Анной. Известия получены вместе с амнистией, данною его высочеством герцогом всем преступникам, исключая обвинённых по первым двум пунктам. Милович суров, не величает более «превосходительством». Спешит исполнить приказ и запирает замок железного браслета, на запястье его, связанного цепью с таким же украшением другой руки. Несчастный узник вспоминает ужасы первого дознания, думает о человеке, спешившем избавить Налли «нового жилья», теперь по приказу его лежащим без памяти.

«Но для чего страдать всему семейству от жестокости моей? – думает он с унынием, – если горечь заточения не научила меня ещё милосердию, зачем им невинно за то терпеть? Почему разделять им