семейство, – жалуется он к Родионову, – для чего я регулу по домашним порядкам сочинил? Там всё прописано, и сим днём у меня никому приём не назначен. Если дело срочное, надлежит извещать запискою, а из пустяков нечего бродить из покоя в покой. Я было ласкался женитьбою поправиться перед двором, но куда там, одна слава что фрейлиною при государыне, а сидит день деньской в своём углу и в честь войти не умеет. Уеду совсем в Москву с весною, а коли государыня жену мою взять не захочет, в летний двор свой, так я и подавно. Одного тебя возьму, любезный мой Иван Васильевич. Говори далее.

– Ещё вам запамятовал доложить, – продолжает Родионов, – де ля Суды слова. Он в доме был в тот вечер, как вы от балу Головкиных вернуться изволили.

– Помню, точно, он в канцелярской был и потом шубу мне вынес, – восклицает Волынской, оживляясь при сем воспоминании.

– Так вот, я запамятовал о том, как Наталья Александровна пришла искать бумаг до Вороновского имения и не могла оных сыскать, тогда как они перед самыми глазами её были.

Волынской приятно поражён.

– Что же ты молчал?! – восклицает он.

– Простите, Артемий Петрович – виноват. Стар стал, вот и запамятовал.

Снова появляется лакей от её превосходительства. Волынской ошеломлён такой неучтивостью:

– Как?! – грозно вопрошает он робкую фигуру, – после того, как я приказал меня не беспокоить?!

– Виноват, ваше высокопревосходительство. Её высокопревосходительство спрашивают вашего мнения, касательно их намерения заказать портрет её высокопревосходительства живописцу Хойзеру.

– Пусть хоть чёрту заказывает, а мне докладываться более не сметь. И чтоб я не видал твоей физиогномии.

Физиогномия прячется за дверью.

– Всего один её портрет имелся и тот после конфискации найти не смог. Бог знает у кого теперь. Ах, любезный Иван Васильевич, чего бы я не отдал за него! Он был весьма невелик – миниатюра под стеклом на руку. Как будто специально для сих горьких дней писан. Один взгляд на её черты – такое утешение! Зачем ты, Иван, не заказал с Фрола портрет? Твоего добра не трогали – цел бы остался.

Родионов, при всей нелепости этого упрёка, не показывает недоумения.

– Виноват, ваше высокопревосходительство – не догадался, – сокрушённо говорит он и пересказывает памятный разговор Налли с де ля Судою, сочиняя находу детали, такие как, например, где именно лежали Вороновские бумаги, на каких стульях сидела Налли, в каких выражениях дала понять де Суде о своём счастье.

Снова отворяется дверь и Артемия Петровича зовут ко двору. На этот раз он поспешно встаёт и со вздохом к Родионову:

– Видно, сегодня мне покойну не быть, – отдаёт себя в руки камердинеров.

«Только бы родству авантажному быть Марье – и всему конец – думает он, сидя в карете, – об Анне хлопот никаких, и об Артемии также – он за сына ей словно. Пётр в гвардии, а что здоровьем слаб, Бог видит, не мой грех. Уеду, запрусь в Воронове, пусть смерть туда за мною приходит – обрадован буду». В эту минуту ему вспомнилось, что теперь зван он встречать невесту его высочества Петра Федоровича, прибывшую только в Петербург, Ангальт-Цербскую принцессу Софию – Фредерику Августу. Вот диво – он запамятовал об этом, тогда как мельчайшие знаки прошедших дней были перед ним во всём свете. Он сочиняет приличное случаю приветствие, но мысль его то и дело ускользает к сибирскому сидению. Обессиленный душевною печалью, он дремлет, но, увы, желанный образ не посещает его сна. На место его – граф Разумовский. Он видит себя стоящим с ним рядом у окна и глядящим на фигуру Лестока, несмеющего взойти в покои. Как вид его мал, худ, печален! Волынской понимает, что от сыска его отделяют дни, быть может – часы. Он вспоминает собственные страдания в крепости, приятельство с Лестоком в бытность свою казанским губернатором, переводит взгляд на Разумовского.

– Теперь не то, что прежде, Артемий Петрович. Господин Шувалов – не Ушаков, я – не Бирон, уличенный резидент, Лесток – не вы.

– А все жаль, бедного.

– И мне жаль, а что ж делать!? – отвечает Разумовский, и сострадание явно отражается в выразительных малороссийских его чертах.

– Ты ли это, друг мой Арман? – кричит Волынской, распахивая окно.

Разумовский выглядывает вниз.

– Ах, это вы любезнейшие? Что же – виват победителям! – говорит Лесток с горькой усмешкой и отворачивается.

– Как не воздать чести приверженности твоей первому отечеству. Но иди к нам, и будь счастлив новою любовью – Россия не помянет прежней страсти.

– Полагаешь, коли я француз, так и легковерен? В другом чем – пожалуй. Но в любви к любезной Франции – никогда! Для нее жил, для нее и умру!

– До того, положим, не дойдет. Государыня никакого злодея, буде и изменник, казни не предает.

– Лучше твоего знаю. В ту ночь, как Брауншвейгское семейство под караул брали, государыня при мне обет сей давала перед образом Спасителя.

Волынской качает головой – даже теперь Лесток не упускает щегольнуть короткостью к государыне. Разумовский, в сердцах, захлопывает окно.

Волынской просыпается. Карета стоит уже перед дворцом. Гайдуки прыгают наземь, скороходы переводят дыхание, форейторы распахивают перед ним дверцы.

Во дворце его встречает генерал-лейтенант князь Репнин, который оставлен за главнокомандующего в Петербурге, в то время как двор в Москве. В приёмной фрейлины: девица Магден, будущая вскоре супругою Лестока, сродница Салтыкова, княжна Репнина. Обедать оставлены князь Юсупов, генерал Любарс, граф Бестужев, ещё несколько лиц. «Боже, что за куафюры, кем сочинены, что нелепее возможно родить уму?» – думает Артемий Петрович, глядя на волосы фрейлин, зачёсанные по-новому. «Лента оканчивается напротив ушей бантами, в которых с обеих сторон воткнуты цветы. Ни пудры, ни завивки. Шиньон из четырёх локонов, по шее спадающих. Что можно сделать дурачливей со своею головой?»

Его высочество Пётр Фёдорович, заговаривает с Волынским. Он читывал генеральный проект Шувалова, хвалит государственный ум его, новость и глубину суждений, тонкую осведомлённость европейского законодательства от времён Римского владычества до нынешних дней. Более других его интересует глава о дворянских вольностях.

– Когда стану императором, первым делом объявлю манифест «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству».

– И тем сделаете истинное благодеяние отечеству, ваше высочество.

– Сия честь принадлежит не целиком мне только, Артемий Петрович, а и господину Шувалову. Его труд над проектом о поправлении государственных дел приводит в восхищение всю