Слова Варвары Дмитриевой о готовой им западне заставили брата с сестрой изрядно помучиться. Фрол готов был признать в них предательство подкупленного ротмистра, Налли склонна была отнести их только недоверчивости фрейлины к самой мысли о борьбе. Надежда видеть Волынского вырванным из тюрьмы его не давала ей помыслить о худшем. Она со слезами убеждала брата и де Форса проявить решимость, следствием которой может быть счастие её, тогда как бездействие несет несомненную пагубу. Наконец, видя, что колебаниям их нет конца, Налли объявила, что берётся устроить побег одними своими силами.

– Полно, сестрица, – отвечал Фрол и, взяв деньги и де Форса, отправился приводить в действие план свой. Налли принялась укладываться в дорогу. Более весёлых сборов она не помнила с детских лет своих. Вся ночь в них промелькнула. Взять можно было очень немного, сколько возможно увезти всаднику.

Ей представляется дом деревянный, почти хижина. Перед ним спуск на прелестный луг, назади – сосновый лес. Всё просто, всё по-пейзански, постели из полотна, посуда из глины, в одном углу её шитьё, в другом разложены бумаги, главы проекта о поправлении государственных дел. Где же лакеи в красных камзолах с серебряным позументом, белоснежных кафтанах, скороходы и гайдуки в шапках с серебряными кистями, предметы торжества гения искусств и науки? Их нигде нет, да они были бы и смешны по невежеству польской глуши. Вот они «мечты летней ночи» Шекспира, драгоценная Аркадия. Налли вздрагивает и прислушивается, остановясь в своих хлопотах, с копиями глав генерального рассуждения в руках. Их спрятала она даже от автора, сбережа для него, не снеся вида слез, катящихся из глаз его в то время как он кидал в огонь главу за главой, столько раз поправленные, дополненные, взлелеянные сердцем, переписанные набело. Пламень пожирал не бумагу только, но и мечты о процветании любезного отечества, славу собственного имени.

Она узнает шаги брата, никто не сопутствует им. Дверь стукнула, взошел Фрол. Бросив взгляд на счастливое лицо сестры, он застонал и опустился на стул. Налли не смеет сделать никакого вопроса. Всё без слов ясно.

– Переведён в крепость, – проговорил наконец Фрол, – осталось 240 рублей. Остальные употребил чтобы разведать.

– Разведал? – прошептала Налли.

– В крепость позволили взять шубу, одеяло и камердинера Василия Гаста, – отвечал Фрол и принялся тереть лицо.

– Сказывай всё!

– Два первых пункта, какие ни при какой амнистии надежды не имеют – «о злом умысле против его величества и измене».

– Невозможно! – крикнула Налли, – клевета, то всем ведомо! Артемий Петрович и масакр – нельзя помыслить!

– Сие непременное желание обер-камергера. Кто-то ему Волынского обнёс, будто говаривал: «Герцог породою скромен, а мнит благодетелем быть мне – наглец. Иван Грозный тиран был отъявленный и отечеству первый злодей, а этот подражать ему тщится – за недоимки, поселян велит на снег босыми ставить, русских шляхтичей, которые еще честь свою помнят и суда Божия паче «слова и дела» страшатся – на дыбу кидает». Кто помехой был сыну его Петру в искании руки принцессиной, тоже теперь Бирону не за тайну. Зол стал до министра, говорит: «или мне жить или ему». Необходимые доношения даны Василием Кубанцем.

– Да как же это!? В крепости Артемию Петровичу будет очень неудобно! Там холодно, неубрано. Василий Гаст, правда, добрый человек, но неловкий. Артемий Петрович сколько раз говаривал: «Ты, Василий, всегда, от чулок до шейного платка, все на мне позатянешь, словно до второго пришествия не снимать. Разве узлы корабельные так вязать». Куда бы лучше Богданов. Отчего его не отрядили? В крепости, говорят, и кушать не подают вовремя, а вместо постели, прямо на пол каменный кладут мешок, набитый соломою. Как же спать без полога? От крыс покою не будет, – лепетала Налли, словно умалишенная, сама с собою, и не сознавая еще всей беды свершившегося.

Сжав руки брата, она старалась поймать его взгляд.

– Артемия Петровича следовать сурово не станут, – проговорил он, потупляя глаза.

Налли схватила робу.

– Куда ты, сестрица?

– К Бирону.

– Сестрица, ты ничему не поможешь, сама только пропадёшь, – заговорил Фрол, мешая ей одеваться, – понимаешь ли что сделается, коли тебя узнают? Хоть никогда конфиденцией министра не пользовалась и в адъютантах четырех месяцев не прослужила, добра не жди.

– С герцогом ни разу не говаривала, близко даже не видала. Никак узнать невозможно.

– А не узнает – проку не много. Что скажешь ты?

– Не знаю! – крикнула Налли, но тут же закашлялась и, схватив свой секретарский шейный платок, прижала к губам. Кровь выступила на нём.

– Налли, милая, уедем отсюда, – повторял Фрол, обнимая её.

– Не знаю, что скажу ему, – прошептала Налли, справившись с душившим её кашлем, но не могу ждать конца в бездействии – сие всякой экзекуции страшней. Пусти, не мучай меня.

Фрол разжал руки.

– Ты же, бедная, едва на ногах стоишь. Позволь, я с тобою пойду.

– Тебя ни за что не возьму. Спросят паспорт. Каково это будет?

* * *

День был великолепен. Солнце уже смело кидало сиятельные лучи свои и наполняло воздух упоительным теплом. Снега нигде не осталось. Молодая зелень дерев окутывала их плотным душистым облаком. Шум экипажей, стучащих тут и там, гомон птиц, голоса прохожих – всё поразило Налли, и она с недоумением спрашивала себя «когда всё это могло сделаться»? Она отчетливо помнила только тот день, когда прощалась с Волынским. Всё последующее за тем представлялось ей нагромождением беспорядочных видений, перемежающихся провалами в небытиё, и казалось жаром больного, занимающим несколько дней.

Налли старалась в уме своём приготовить разговор с герцогом и не могла. И чем можно преклонить к милости сердце, почитающие смерть Волынского непременным условием собственного своего биения? Кроме того, Налли не могла придумать как назваться секретарю герцога, записывающему имена посетителей. Ах, она ни мгновение не колебалась подвергнуться аресту, при малейшей надежде доставить тем пользу Артемию Петровичу, хотя разделить часть его. Увы, нельзя искать и этого утешения. Предстать сыску – дать клеветникам судачить о сердечной тайне Волынского, предоставить им строить предположения, достойные нрава их – одно гнусней другого. Стараясь принудить воспалённый рассудок дать необходимый совет, Налли не прямо пошла к герцогу, но принялась бродить по улицам, ничего не видя перед собой и не замечая кашля, всё сильней её терзавшего. Куда бы не направлялась она, ноги несли её к крепости. Перед ней остановилась