коей мере не умаляет и тот факт, что небольшие населенные пункты и деревни иногда заимствовали формулировки, содержавшиеся в обращениях таких крупных городов, как Гренобль или Лион.

После закрытия зала заседаний третьего сословия 20 июня и королевского заседания 23 июня ощущение массового движения усилилось еще больше. Власти на местах встревожились после того, как правительство разослало речь короля и две декларации, которые сам король распорядился зачитать на заседании Национального собрания, а затем огласить прихожанам в храмах после проповеди и вывесить в приходах. Интендант Мулена отложил выполнение этого распоряжения. В Мёлане королевский прокурор подал жалобу, отказавшись распространять этот документ, и посоветовал не использовать его, чтобы не нагнетать напряженность, так как в Гранвиле расклеенные афиши с текстом были сорваны. Особенно остро отреагировали в Бретани, где выступления приняли гораздо более ожесточенную форму даже по сравнению с Национальным собранием. 28 июня жители Понтиви «к своему величайшему ужасу узнали, что королевская власть прибегла к использованию силы оружия для разгона Национального собрания, запретив ему вход в Храм Родины». В Динане заявили, что «это стало возможным только в результате преступного подкупа и обмана Его Величества». В Ланьоне зашли еще дальше: 27 июня городские власти, дворяне и простые жители, «после красноречивого молчания, свидетельствующего об их боли и огорчении, объявили изменниками родины тех подлых обманщиков, которые, руководствуясь своими низкими личными интересами, пытались предать религию и ввести в заблуждение органы правосудия благодетельного короля».

Объединение сословий было встречено с радостью и привело к временной разрядке напряженности. Однако последующие новости вызвали еще больший гнев. Начиная с 7 июля в Тиокуре (Лотарингия) высказывались опасения, что «войска, сосредоточенные между Парижем и Версалем, мешают свободе Национального собрания». Все документы свидетельствуют о том, что известие об отставке Неккера повсюду произвело «сильнейшее впечатление» и вызвало «глубокую растерянность». Как и в Париже, люди решили, что слияние сословий было всего лишь уловкой, как это было заявлено 27 июля в Понт-а-Муссоне: «Мнимое объединение аристократов с патриотами оказалось подлым средством», использованным для усыпления бдительности нации.

Реакция была незамедлительной и решительной, и на этот раз невозможно возложить ответственность за нее только на депутатов или парижские газеты. Несомненно, произошедшее вызвало сильное удивление и тревогу в Национальном собрании. Депутат Малес из Брива признавался: «Еще в прошлую субботу [11 июля], в тот момент, когда я писал вам, я и представить себе не мог, какие бедствия угрожали нам: масштабные интриги шайки заговорщиков, защищавшей преступные деяния, и частые собрания фракции Полиньяка заставляли меня опасаться новых прецедентов, но я [sic] ни за что на свете не мог бы представить себе столь мрачный заговор, который готовился примерно три недели и внезапно предстал перед нами во всей своей силе. Г-н Неккер исчез вечером в субботу, и никто и не подозревал об этом исчезновении – только в воскресенье утром нам стало известно, что ему пришлось бежать за границу. В тот же день пошли слухи, что опасность угрожает нам самим! Народ смотрит на депутатов как на жертв, обреченных на заключение или смерть». В условиях такой опасности депутаты сохраняли самообладание, но хладнокровие – вовсе не повод бросаться в пасть льву. Не исключено, что некоторые из них поехали в Париж, чтобы обсудить с патриотами подготовку к вооруженному сопротивлению, но это совсем не означало, что они отправляли призывы взяться за оружие через государственную почту или частных курьеров. Впрочем, события развивались так стремительно, что времени писать письма у них просто не было: письмо Малеса датировано 18 июля, когда доставка писем была уже приостановлена. Депутат из Бура Попюлюс писал: «Может, это к лучшему – иначе они бы посеяли страх и отчаяние в провинциях». По крайней мере, можно с уверенностью утверждать, что он никак не участвовал в решительных действиях своих соотечественников. Только 15 июля, после посещения королем Национального собрания и разрешения кризиса, депутаты смогли дать указания своим друзьям. Между известием об отставке Неккера и событиями 15 числа провинция осталась предоставленной самой себе на два или три дня. Однако во многих городах были приняты характерные меры по противодействию государственному перевороту и оказанию помощи Национальному собранию. Это важная деталь, на которую следует обратить внимание. Как правило, началом «муниципальной революции» считается тот момент, когда о взятии Бастилии стало известно жителям провинций. На самом деле их действия, несмотря на то что они действительно были не такими результативными, как в Париже, начались одновременно и без предварительного сговора.

Сначала в Версаль отправили третью серию обращений. На этот раз они носили явно революционный характер. 17 июля в Лионе на созванном накануне, 16 июля, собрании трех сословий его представители возложили ответственность за нынешние и последующие бедствия лично на министров и советников короля «независимо от их ранга, положения или должности». Депутаты также объявили о прекращении сбора налогов в случае роспуска Генеральных штатов. 20 июля в Ниме собравшиеся граждане заявили, что будут считать «недостойными людьми и предателями родины всех приспешников деспотизма и подстрекателей из числа аристократов, а также всех генералов, офицеров и солдат – иностранцев или соотечественников, – которые посмеют повернуть против французов оружие, которое они получили только для защиты государства». Депутаты призвали всех уроженцев Нима, «служащих в армии, не выполнять жестокие приказы проливать кровь своих сограждан, если таковые будут отданы». В небольших населенных пунктах народ выразил свое намерение идти до конца: жители городка Оржеле (Юра) заявили о том, что они готовы выступить по первому сигналу на защиту Национального собрания и «пожертвовать своим покоем, состоянием и всем остальным вплоть до последней капли крови», а также совершить над виновными «справедливое возмездие, как в отношении них самих, так и в отношении их имущества».

Бумага стерпит все – судить нужно по поступкам. Первый порыв заключается в том, чтобы лишить местные власти любой возможности оказывать помощь правительству: в Нанте, Буре и Шато-Гонтье захватывают государственную казну; часто врываются в пороховые склады и арсеналы; в Лионе восставшие хотят разогнать гарнизон, но он обещает быть верным нации. 16 июля в Гавре народ категорически возражает против любой отправки зерна или муки в Париж, «опасаясь доставки провизии войскам, которые, по мнению многих, все еще находятся в окрестностях Парижа». 15 июля, после слухов, что гусары собираются сесть в Онфлёре на корабль и забрать с собой зерно, гарнизон выгоняют из порта, а когда появляется судно, якобы полное солдат, по нему открывают огонь, не давая ему зайти в порт. Одновременно с этим формируются отряды ополченцев, а к ненадежным муниципалитетам приставляют или учреждают вместо них комитеты, которые теперь берут власть в свои руки – как в Монтобане, Лионе, Буре и Лавале. 19 июля общины приходов Машкуля выбирают исполнительный комитет и принимают решение о формировании отряда ополченцев, готовых «взять оружие