они лишь поддерживали его и совершенно ничего не скрывали: 18 июля Луи-Симон Мартино, один из депутатов от Парижа, предложил Национальному собранию законодательно закрепить повсеместное формирование отрядов ополчения, а спустя несколько дней Мирабо рекомендовал реформировать муниципалитеты. Национальное собрание так и не приняло эти инициативы, зато один депутат из Камбрези писал об этом своим согражданам в Ле-Като как об уже свершившемся факте: «Принято решение о том, что по всему королевству скоро будет формироваться ополчение из числа добропорядочных сограждан. Никто больше не будет ни разоружать крестьян, ни преследовать их – это свобода, которой должен обладать каждый гражданин… Все, кто взял оружие, чтобы сражаться с аристократией, сохранят его и свою решимость ради нации и короля».

Эльзасские депутаты-аристократы, барон де Тюркгейм и барон де Флаксланден, утверждали, что некоторые другие депутаты достаточно недвусмысленно советовали перейти в наступление. Тюркгейм уверял, что сам держал «письма, в которых синдикам нашей провинции приказывали сражаться изо всех сил с сеньорами и священниками, иначе все будет потеряно». Позже Промежуточная комиссия даже обвинила депутатов от Бельфора, Лави и Геттара, в подстрекательстве к насилию на основании их переписки. Если вспомнить знаменитую фразу Барнава, которую тот позволил себе прямо на заседании Национального собрания после убийств Фулона и Бертье («Так ли чиста эта пролитая кровь, чтобы жалеть о ней?»), или письмо г-жи Ролан к Боску, где она писала: «Если Национальное собрание не устроит полноценный процесс над двумя славными головами или какие-нибудь великодушные Деции[36] не сразят их, то вам всем конец…» – то нетрудно представить, что в переписке депутатов можно было найти куда более резкие выражения, чем те, которые передавал Тюркгейм. Если верить Юнгу, то по поводу заговора ходили самые невероятные слухи. Так, 24 июля в Кольмаре во время ужина за общим столом он услышал, что «королева планировала заговор, который должен был вот-вот осуществиться: взорвать Национальное собрание посредством мины и немедленно двинуть армию на Париж, чтобы перебить его жителей». Когда какой-то офицер усомнился в этом, раздалось «множество голосов»: «Это написал депутат, и его письмо видели, а значит, не может быть никаких сомнений».

Многочисленные инциденты, поддерживавшие или возбуждавшие недоверие, происходили не только в Париже. За передвижением войск, возвращавшихся из окрестностей Парижа в свои гарнизоны, следили с тревогой; в некоторых городах перед военными закрывали ворота, отказывались снабжать их продовольствием, осыпали оскорблениями и забрасывали камнями. Так, 23 июля в Шалоне очень плохо встретили конный полк «Руаяль-Аллеман», а 26 июля в Дёне задержали его обоз, заподозрив, что в нем перевозили багаж принца де Ламбеска, и удерживали до решения Национального собрания. 17 июля в Седане после прибытия маршала де Брольи вспыхнул мятеж, и ему пришлось уехать из города. По провинциям разъезжали многочисленные дворяне и священники, бежавшие из Парижа, меняющие место жительства или эмигрирующие в другие страны. Особые подозрения вызывали депутаты, покинувшие Версаль: считалось, что они сбежали из Национального собрания, чтобы увернуться от последствий объединения сословий и затем сослаться на юридическую недействительность принятых решений. Так, 26 июля в Пероне арестовали аббата Мори, 27 июля в Ножан-сюр-Сене был арестован аббат де Калон, 29 июля в Доле – епископ Нуайона, а 30 июля в Гавре задержали герцога де Ла Вогийона, одного из «министров 11 июля». Наше замечание особенно справедливо в отношении всего, что касается сговора аристократии с иностранными державами. 1 августа в газете Patriote français[37] было опубликовано письмо из Бордо от 25 июля, в котором сообщалось: «Нам угрожают 30 000 испанцев, но мы готовы их встретить». Один из комиссаров Бриансона писал председателю Национального собрания: «Мы узнали обо всех бедствиях и потрясениях, случившихся в Версале и Париже, а также об очевидной опасности, которой подверглись Национальное собрание и столица. Наши тревоги и страхи еще не развеяны. Я посчитал, монсеньор, своим долгом провести расследование и собрать сведения о нынешнем положении дел и, если донесенные мне отчеты верны, убедился, что 20 000 пьемонтцев, запрошенных бывшими министрами у Его Величества, короля Сардинии, были выделены по решению совета, созванного с этой целью, хотя он, несомненно с сожалением, пролил по этому поводу слезы. Мы охвачены глубокой тревогой: у нас есть майор, командующий гарнизоном, которого мы опасаемся, ибо он может усугубить катастрофу и бедствия, грозящие нам». Как уже говорилось выше, слухи о готовящемся заговоре, цель которого состояла в том, чтобы сдать Брест англичанам, скорее всего, шли из Бретани. 31 июля в газете Correspondance de Nantes[38] сообщили об аресте в Витре некоего де Серрана, который, как утверждалось, «имел при себе план поджога Сен-Мало; также была перехвачена переписка главы этого города с нашими врагами».

Дворяне с возмущением протестовали против обвинений в предательстве, особенно в Бретани. Как и духовенство, они очень часто открыто осуждали попытку королевского двора выступить против Национального собрания, принимали участие в заседаниях, на которых готовились обращения в поддержку декретов, и ставили подписи наряду с выходцами из низких сословий, как, например, д’Эльбе из Бопрео. Некоторые дворяне полностью отрекались от своей сословной принадлежности, как, например, генерал-майор виконт де Ла Бурдоннэ-Буа-Юлен в Нанте, которого вскоре назначили полковником ополчения, или советник парламента дю Плесси де Гренедан в Ренне – его письмо было опубликовано в газете Correspondance de Nantes: «Я никогда не исповедовал тех принципов, которые столь справедливо ставили в упрек дворянству – напротив, я всеми силами стремился им противостоять», после чего коммуны приняли его как «раскаявшегося» и удостоили «гражданского венка». Произошедшие почти во всех провинциях городские беспорядки и крестьянские бунты подтолкнули высшую буржуазию к милостивому приему «блудных сыновей» и последующему их включению в постоянные комитеты. В отдельных случаях, как и в Нанте, им доверяли командование отрядами ополчения: это сближение в Провансе с большим удовлетворением отмечал еще в марте Караман, но особенно заметным оно стало в конце июля – начале августа. Зато в Бретани примиренческих настроений было меньше: там от дворян потребовали отречения от клятв, которые те давали в январе и апреле; в ожидании этого отречения им предоставили защиту властей, но в то же время их признали «чуждыми нации» и «полностью прервали все связи между ними», как, например, в Жослене и Машкуле. Кроме того, мелкая буржуазия, ремесленники и простой народ везде очень плохо воспринимали снисходительное отношение со стороны крупной буржуазии. В Нанте дворян приняли в комитет 18 июля, но уже вскоре их исключили после протестов коммун. То же самое произошло в Фужере и Буре. В последующие месяцы одной из характерных черт городской жизни стала борьба низших классов за отстранение дворян от всех государственных должностей.

По всем этим причинам после 14 июля многие другие города последовали примеру тех, в которых народ проявил решимость на пике кризиса. 20 июля в Анже восставшие