друга экземпляр этого злополучного документа. О его существовании узнал военный комендант Бургундии г-н де Гуверне, также было проинформировано и само правительство. Однако найти документ так и не удалось. Впрочем, нам случайно удалось обнаружить другой подобный документ, текст которого приведен в приложении. Он был вывешен (точно неизвестно когда, но, скорее всего, во время крестьянских бунтов в июле и августе, хотя, возможно, и раньше, потому что на нем стоит дата 28 апреля 1789 года) на дверях церкви в Борепере и в соседних приходах Бресса[39], в окрестностях Луана. Обвиняемый, некий Гайар, рабочий на соляных промыслах в Лон-ле-Сонье, которого впоследствии выгнали за кражу соли, отказался назвать человека, написавшего документ. Однако грубое исполнение и орфографические ошибки свидетельствуют о том, что фальшивка была сделана каким-то деревенским писарем, если не самим Гайаром.

Слухи, связанные с такого рода фальшивками, распространялись и искажались, как и любые другие. Вышеупомянутый нотариус из Люньи уверял, что документ, который видел кюре из Перона, был напечатанным. Г-н де Гуверне полагал, что его распространял какой-то нотариус – им мог быть Жиро из Клессе, которого мятежники выбрали в качестве своего вожака. Так партия аристократов могла связать крестьянские бунты с заговором, в котором вскоре после этого сама же и обвинила своих противников. Впрочем, гипотеза о том, что крестьянские бунты были совместно организованы Национальным собранием и городской буржуазией, абсолютно несостоятельна. Достаточно напомнить, что Национальному собранию стоило огромных усилий решиться посягнуть на феодальный строй, а городская буржуазия часто сама обладала сеньориальными правами и активно участвовала в подавлении мятежей, порой проявляя при этом невероятную жестокость. Конечно, вполне вероятно, что отдельные представители буржуазии, действуя по своей доброй воле, все же подстрекали крестьян. Так, нападение на аббатство Клюни, возможно, было спровоцировано жителями Макона, и Шеврие, историк, занимавшийся изучением революции в Эне, приводит текст документа, якобы распространявшегося после 14 июля, с призывом крестьян к восстанию: «Господа из третьего сословия! Знать застанет вас врасплох, если вы не поспешите опустошать и сжигать принадлежащие ей замки и не изрубите этих предателей, которые погубят нас всех». В Монтиньяке (Перигор) некий г-н де Ла Бермонди позже обвинит будущего депутата Конвента врача Лакоста в том, что тот взошел 19 июля на церковную кафедру и произнес подстрекательскую речь: «Я сейчас зачитаю вам некоторые документы из столицы, где говорится о заговоре с участием большинства знати, который навеки покроет ее позором. Поскольку отныне мы все равны, я от имени нации заверяю вас, что жертвы, которые ради справедливости принес народ Парижа, являются надежным залогом того, что мы можем смело подражать тем, кто погубил аристократов Бертье, Фулона, Лоне и других». Историки также располагают сведениями, что народу зачитывалось фальшивое письмо, «в котором клеветнически утверждалось, будто монарх оценил голову своей августейшей супруги в 100 000 франков».

Обвинения в подстрекательстве к бунту чаще всего строились на том, что во главе восставших оказывались многочисленные сельские буржуа. Среди них – управляющий мануфактурой в Вессерлинге (долина Сент-Амарен) Жоанно, ставший впоследствии председателем директории Верхнего Рейна; бывший офицер пехоты Ла Рошет в Нантёе возле Рюффека, а также сеньор Жибо де Шампо в Мениле под Бриузом в Нормандии. Помимо них активное участие в восстаниях принимали даже дворяне, как, например, Дезар-Доримон, сеньор Вершен-Могре в Эно: он повел своих крестьян к аббатству Викуань. Все эти оказавшиеся замешанными в событиях лица утверждали, что были втянуты в беспорядки силой, и, вероятно, в большинстве случаев их заверения действительно были правдивыми. Однако поведение некоторых из них все же вызывало сомнения, и мы не можем прийти к однозначному выводу, в какой степени они действовали не по собственной воле. В Ла-Соважере (Нормандия) владелец кузницы и член муниципалитета по фамилии Ла Ригодьер вместе со своим сыном, адвокатом из Ла-Ферте-Масе, похоже, самозабвенно исполняли роль самопровозглашенных вожаков. Кюре обвинял отца в том, что тот сказал: «Мы намереваемся сжечь архивы в Ла-Кулонше, а если не найдем их, то сожжем там замок, а также замок в Вожуа и, возможно, даже дома священников». Когда Ла Ригодьера арестовали, его жена стала бить в набат, чтобы собрать крестьян и освободить узника.

Не было ничего удивительного в том, что этот человек испытывал некоторую неприязнь к сеньору, и такой случай не стал единственным в своем роде, так как в желании из личной мести подлить масла в огонь обвиняли многих, хотя они не заходили столь далеко. В этом же регионе, в Сент-Илер-ла-Жераре, двое братьев Даву, один из которых был священником, были обвинены интендантом как организаторы беспорядков: по его словам, они завидовали своей двоюродной сестре, местной дворянке, которая, хотя и была гораздо их беднее, пользовалась в приходе почетными привилегиями. В Ликсхейме, в немецкой Лотарингии, один из муниципальных чиновников обвинил генерального наместника округа, который, прочитав письмо об убийствах в Париже, воскликнул, обращаясь к хорошо знакомым ему трем членам муниципалитета: «Если бы буржуа Ликсхейма были посмелее, они сделали бы то же самое». В Эльзасе, в Гебвиллере, напротив, именно власти округа обвинили магистрат и даже капитул, с которыми они находились в судебной тяжбе. Во Франш-Конте владельцы литейной печи в Бетокуре возложили ответственность за разрушение их предприятий на нескольких буржуа из Жюссе, которые якобы завидовали им. Священника из Вонна́, в Брессе, обвинили в разграблении замка Беост, владелец которого судился с ним. В Шатийон-сюр-Луэне сеньор обвинял одного из эшевенов, «пользовавшегося популярностью у простолюдинов», в попытке причинить ему вред. Управляющий ферм в Бене, в Сентонже, заявил, что ответственность за бунт, жертвой которого он стал, лежит на кожевенниках и на занимавшемся эксплуатацией леса в Сен-Мегрене помощнике герцога де Ла Вогийона. По мнению самого управляющего, они якобы хотели отомстить за преследования, вызванные их махинациями.

Все это не дает оснований предполагать существование заранее согласованного плана. То, что некоторые люди произносили неосторожные слова, вполне объяснимо с учетом событий, последовавших вскоре после взятия Бастилии. Вспоминая хорошо известные нам крестьянские бунты – как, например, Жакерию 1358 года во Франции, восстание Уота Тайлера 1381 года в Англии, крестьянскую войну 1525 года в Эльзасе, Швабии и Франконии, – можно заметить, что на стороне крестьян во все времена оказывались буржуа, даже дворяне и – особенно часто – священники, действуя под влиянием самых разных, порой сугубо личных мотивов, одно только разнообразие которых исключает саму возможность заранее подготовленного заговора. В крестьянских бунтах июля 1789 года подобные подстрекательства могли иметь лишь второстепенное значение. У крестьян хватало своих, более чем обоснованных причин для восстания.

5

Крестьянские бунты

От крестьянских бунтов весны летние и осенние крестьянские бунты существенно не отличаются: несмотря на то что события 14 июля увеличили и ускорили поток, они не