как систематического отрицания жизни и этнических химер как таких симбиозов двух некомплиментарных этносов, которые ведут к аннигиляции этнической традиции и тем самым самоуничтожению этноса, попавшего в эту переделку.

Очень жаль, что мне тогда же не встретилась самая страшная, самая «антиевразийская», самая враждебная к мультикультурализму книга Гумилева — «Хунну в Китае» (Гумилев 1974). В ней природа этнической химеры была показана без эмоциональной привязки к беспокоящему Россию хазарскому вопросу, на материале химерического сочетания кочевников-хуннов и оседлых китайцев в одном политическом организме, где правитель одновременно является шанюем хуннов и Сыном Неба ханьцев. Дети не получают должного воспитания и этической школы от отцов-степняков, но и от матерей-китаянок культура Поднебесной усваивается ими только поверхностно.

Этих химерических правителей китайское население ненавидит и при каждом удобном случае поднимает восстание и стремится всех их вырезать. Сценарий такого восстания классичен — китаец втирается в доверие к варварскому правителю и, с варварской точки зрения, предает его — убивая и устраивая резню, а с китайской — избавляет народ от тирании дикарей. Но военной силы не хватает, и в очередной раз вырезают в итоге самих китайцев.

При всем этом нельзя не изумиться силе, жизнестойкости китайского народа и китайской традиции — этот ад продолжался триста лет. Триста лет варвары творили с китайским народом что хотели, и в итоге все равно китайцы победили. Триста лет национальной катастрофы, и в итоге утверждается именно Китай, а степняки «погибоша аки обре».

Понятия этнической химеры и антисистемы не тождественны друг другу и относятся, в общем-то, к разным логическим ответвлениям гумилевской теории.

Если химера — это продукт исторически сложившегося симбиоза двух несовместимых этносов, чье взаимодействие лишь обнуляет этническую традицию в результате возникновения культурной шизофрении, когда дети воспитываются в режиме «ни мышонок, ни лягушка», то антисистема есть осознанное, теоретически подкрепленное жизнеотрицание.

Антисистема ненавидит реальную жизнь с ее потоком, сложностью и многообразием, стремится подменить эту жизнь простой идеологической схемой, ненавидит традицию как концентрацию жизненных результатов этноса и, прежде всего, пассионариев, ненавидит саму жизнь как биологическое самовос-производство человеческих популяций.

Если химера — это аннигилирующее столкновение двух вполне жизнеспособных самих по себе этносов, то антисистема — это антиэтнос, стремление уничтожить все то, что сохраняет и воспроизводит этнос. Если для этноса высшим чудом является зачатие и рождение ребенка, который затем должен быть воспитан в лоне традиции, которая сама есть плод деятельности рожденных и воспитанных людей предыдущих поколений, то для антисистемы главной целью является то, чтобы зачатие и рождение не состоялись, а завербованный адепт воспитывался не в традиции, а в сухой жизнеотрицающей схеме.

Если антисистема и любит этнические химеры, то именно потому, что видит в них ту самую аннигиляцию жизни и традиции, создание манкуртов, хорошо поддающихся иной идеологической обработке взамен традиционной. Химера не есть антисистема, но антисистеме живется внутри химеры как нигде привольно.

Пишет об этих явлениях Гумилев с понятной ненавистью. Здесь у него просыпается настоящий пыл крестоносца. Нет сомнений, что он сам жег бы альбигойцев и закапывал бы головой вниз маздакитов, как это делают защитники жизненной нормальности в его книгах. Понятны и гумилевские этнополитические аллюзии, так скандализировавшие общественность в момент выхода его книг.

Гумилев сам, своими глазами наблюдал в России формирование этнической химеры: обширный исход в российские города выходцев из-за черты оседлости, составлявших важную социальную опору новоустановленной советской власти. Их поток, встретившись на тесных коммунальных кухнях и в бараках с переселявшимися из деревни крестьянами и с ошметками разгромленных высших классов и интеллигенции Российской империи, привел к появлению причудливых союзов, браков и социальных сред, которые имели все характерные черты химеры. Воспитанные в таких семьях дети были ни мышатами, ни лягушатами, не воспроизводили в себе ни традиций высших классов империи, ни русской деревни, ни еврейского местечка.

В этом столкновении русская этническая традиция беспощадно разрушалась, от ашкеназской оставалась лишь внешняя, пустая оболочка, прежде всего — система противопоставлений чужакам. А носители химерного, квазиэтнического сознания подбирали себе новую идеологию, идеологию антисистемы, идеологию, оправдывающую разрушение этнических традиций.

Такая идеология была в итоге найдена в виде радикальной русофобии, то есть систематического отрицания самих основ реальной жизни в России во все эпохи[1]. Все русское было объявлено грязным, некультурным, тоталитарным, кровавым, постыдным. Нетрудно обнаружить очевидные параллели между отношением классической антисистемы — манихеев к материи, и отношением русофобов к России и русским. И материя, и Россия — липкая дрянь, от которой надо освободиться любой ценой.

Проницательность Гумилева, который создавал образы древности, вполне однозначно считывавшиеся применительно к сегодняшнему дню, сделала его последние работы очень актуальными.

Но, к сожалению, анализом проблематики антисистемы дело не ограничилось. Во многом тут сыграли свою роль обстоятельства случайного текстологического характера. Гумилев написал еще в 1970-е годы очерк «Зигзаг истории», посвященный хазарской химере, для альманаха «Прометей», но тот по понятным причинам не вышел. И в самом деле, представить себе подобный текст в советской печати было решительно невозможно. Затем Лев Николаевич увлекся сочинением апологетической биографии Чингисхана и истории монгольских завоеваний «Деяния монголов».

Когда представилась возможность издания, все это легче было объединить под одной обложкой. Так книга об антисистеме и книга-апология монгольских завоеваний объединились вместе в «Древнюю Русь и Великую Степь» и создали общий смысловой комплекс, из которого следовало: хазары — носители смерти, а монголы — агенты жизни; ненавидишь антисистему, не принимаешь химеризацию русского этноса — прославляй Чингисахана, Батыя и Тохтамыша.

Идеи Гумилева попали в парадоксальный, убийственно токсичный для них контекст. Вместо инструмента в руках русского народа по возвращению своей традиции и выхода из-под облучения русофобской антисистемой, они содействовали удвоению химеры и еще большему распространению антисистемного влияния. Наряду с возникшей после революции русско-ашкеназской химерой начала стремительно набирать силу химера русско-кавказско-азиатская, столь соответствовавшая новым условиям «многонациональной» РФ. С прежней химерой она находилась в причудливых отношениях, от борьбы до сотрудничества, но и в том, и в другом случае представители доминирующих компонентов химеры рассматривали русских как низших, как биологический материал для строительства нового социума.

Теория Гумилева в этих условиях сама стала инструментом антисистемы, одной из доктрин политического, этнического и цивилизационного порабощения русских. Завоевание, порабощение и истребление русских оказывались «союзом», приносящим лишь благо. Русские превратились в обвиненную жертву, которая сама спровоцировала «миролюбивых» монголов. Жестокие карательные акции против русских городов оказывались политически необходимыми и оправданными мерами, к тому же вызванными конфликтами среди самих русских. Русской исторической миссией оказывалась борьба с Западом, ради которой следовало ценой любых уступок найти в Азии союзников. В конечном счете, эпигоны Гумилева договорились