Когда к Гумилеву предъявлялись фактические претензии в связи с его многочисленными ошибками, непроверенными и неподтвержденными суждениями, то ответом оппонентам служил упрек в излишней скрупулезности и мелочности. «Какая ерунда! В главном-то он прав!» — отвечали адепты Гумилева на указание, что мэтр в очередной раз что-то перепутал. Красота общей теории оправдывала погрешности в частностях. Зато, если критика направлялась против общей теории, тут же указывалось на то, что она хорошо фактически обоснована, она «работает», якобы «проверена фактами». Получался порочный круг — правоту теории обосновывали факты, достоверность которых не обсуждалась, поскольку важны не они сами по себе, а картина в целом.

Как следствие, гумилевские мифы тиражируются, и вот они уже столько раз повторены, что представляются самоочевидными. К примеру, выдумка, что монгольское нашествие на Русь было местью степной империи за убийство русскими князьями монгольских послов, сидит в подкорке у десятков тысяч полуобразованцев.

Лев Николаевич Гумилев был человеком яркой и трагичной судьбы, над некоторыми страницами которой порой невозможно не пролить слез. Он был жертвой не только большевистского террора против его родителей, но и жертвой коллапса русской академической востоковедной науки в XX веке, когда планка, заданная такими гигантами, как В. В. Бартольд, существенно снизилась, и потому компетенции критиков не хватало, чтобы заставить Гумилева скорректировать методы или предмет изучения.

Однако оставленное Гумилевым наследство огромно. Прежде всего, это яркая и будящая мысль теория этногенеза, введенные им понятия о пассионарности и антисистеме, несомненно, нащупавшие важные ключи для интерпретации этнической истории. Гумилев-теоретик — великолепный интеллектуальный провокатор.

Совершенно иначе приходится оценить наследие Гумилева-евразийца. Его номадоцентричная интерпретация русской и мировой истории оказалась в итоге не только антирусской, не только служащей сепаратизму тюркских народов, но, по сути, клеветнической — ради апологии монголов в их чудовищных преступлениях при завоевании и последующей экзоэксплуатации Руси, Гумилеву пришлось систематически лгать на русских, квинтэссенцией чего, пожалуй, может служить созданный им миф о «мести за послов».

Объяснить «евразийскую» струю в творчестве Гумилева невозможно без понимания трансформации его личности, без принятия всерьез того факта, что в последние годы жизни мыслитель значительно дерусифицировался, вплоть до смены используемого имени на «Арслан» и возведения своего «ахматовского» происхождения к татарским корням. Фактически позднее творчество Гумилева само может служить прекрасной иллюстрацией к его же собственному понятию этнической «химеры» — разрушительной двойной идентичности. Тем более удивительной, что фактических оснований для химеризации своего сознания у Гумилева было не так уж и много — он вполне мог оставаться просто русским и изучать татаро-монголов.

Гумилев вырастил этническую химеру в себе самом, в своем сознании и своих книгах. И с его смертью она вырвалась на волю, подтвердив тем самым одновременно гениальность и тщетность созданной им теории этногенеза.

НЕВЕРОЯТНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

АНГЛО-ИСПАНЦА В НОРИЛЬСКЕ.

Фелипе Фернандес-Арместо. Цивилизации

Британский историк испанского происхождения Фелипе Фернандес-Арместо сделал себе имя как специалист по эпохе Великих Географических Открытий, изучающий освоение Атлантики португальцами и испанцами. Его ранние монографии посвящены доколумбовому освоению Атлантики, формированию колониального общества на Канарских островах, Колумбу, Непобедимой Армаде.

Самой известной книгой Фернандеса-Арместо являются «Цивилизации». Всю систематику цивилизаций автор подчиняет тойнбианской идее «Вызова-и-Ответа». В эссеистической форме он предлагает общий обзор великих и малых цивилизаций, классифицированных не в хронологическом или географическом порядке, а по той географической среде, к которой цивилизации приспосабливаются и которую преобразуют. Нет такой кажущейся неприспособленной для жизни среды — ледяная пустыня, песчаная пустыня, зловонное болото, непроходимый лес, — где не была бы возможна «цивилизация» (здесь это слово понимается в значении человеческой культуры, автономной от внешней среды).

Понятно, что во льдах или в пустыне трудно ожидать возникновения великих городских цивилизаций, но проникнуть они могут и туда, а культуры аборигенов вызывают порой восхищение своей искусной адаптацией к среде.

Цивилизация, достойная этого имени, бросает вызов среде и в той или иной степени торжествует над нею. Фернандес делает патетическую декларацию, прославляющую цивилизационную отвагу:

«Я предпочел бы быть частью цивилизации, которая меняет мир с риском пожертвовать собой, а не жить в обществе, которое лишь скромно поддерживает свои минимальные потребности. Я скорее принял бы участие в войне или присоединился к движению протеста, чем покорился превосходящей силе, поэтому я хочу принадлежать обществу, которое остро реагирует на вызовы природы, а не подчиняется им» (Фернандес-Арместо 2009: 54).

Это заявление стоит запомнить, потому что позднее с ним произойдут любопытные метаморфозы.

Классификация Фернандесом-Арместо цивилизаций по среде их развития получается следующей: 1. Цивилизации льда и крайнего Севера; 2. Цивилизации пустынь; 3. Цивилизации степей — саванны, сахеля, классической степи; 4. Цивилизации лесов; 5. Цивилизации болот и влажных джунглей; 6. Цивилизации аллювиальных долин; 7. Цивилизации высокогорий; 8. Цивилизации малых островов; 9. Цивилизации морских побережий; 10. Цивилизации, выстраивающиеся вокруг океанов и через океаны — Индийский и Атлантический, с перспективой возникновения Тихоокеанской, и даже Арктической цивилизаций.

Эта схема не лишена своей логики. Действительно, в цивилизациях высокогорий — от инков и ацтеков до Эфиопии и Тибета, в цивилизациях побережий — финикийской и викингов, в цивилизациях влажных лесов и болот, есть немало общих черт, и подобное сопоставление себя оправдывает.

Впрочем, Фернандес не предлагает никакого строго научного подхода, никаких формул оценки экологической ниши и алгоритмов приспособления к ней. Его подход очень эссеистичен. Автор очень много читал, является интересным рассказчиком и потому хочет поделиться интересными сведениями о разных культурах. Занимательность рассказа от этого выигрывает, но систематичность сильно страдает.

Один рассказ невозможно сопоставить с другим. Где-то, как в рассказе о Месопотамии, это сухой реферат страниц стандартного учебника; где-то, как при рассказе о приморских чудесах древней Греции, это изящное, но несколько вольное, художественное описание; где-то, как при анализе китайской цивилизации, нечто могущее претендовать на глубокий цивилизационный анализ; а где-то — ряд зарисовок, с сообщением подвернувшихся под руку интересных сведений, которые вряд ли были известны читателям прежде.

Время от времени автор просто увлекается — скажем, рассказывая о кочевниках евразийских степей, он целую главу «Конфуцианец размышляет о дикости» посвящает биографии китайского политика и литератора Оуяна Сю, жившего в эпоху Сун. Оуян — это интереснейший персонаж, но о степняках мы не узнаем из этой главы практически ничего, да и историческое значение Оуяна остается для читателя не вполне проясненным. Мы узнаем, что он был пьяницей и что племянница обвиняла его в изнасиловании, но не узнаем, что его эссе «О группировках» — один из важнейших документов в китайской политической литературе.

Однако такие отступления в любом случае серьезно