— Тут вот какое дело, Прохор Игнатич, — сказал негромко, между делом. — Нас прощупывают. Тихо, чужими руками.

Я раскрыл папку. Три листа, мелким почерком, ни одной лишней строки.

— Месяц назад писаришка из нашего проектного бюро во Владимире отдал на сторону копии черновых смет. Сам бы не додумался. Его обвели вокруг пальца: явился дальний родственник, студент-чертёжник, выпросил образцы для учёбы. Писарь и поделился, не почуяв подвоха.

Коршунов загнул палец.

— Дальше подрядчик на земляных работах. К нему зашли будто бы конкуренты, потолковать о щебне и шпалах, а вытянули наши сроки, объёмы и три слабых места, о которых он сам же и сболтнул.

Барон перевернул лист.

— И третий, самый говорящий. К одному держателю наших облигаций, к купцу Золотарёву, подкатил обходительный господин: не продаст ли бумаги по-тихому, с хорошей надбавкой?

Родион пристукнул костяшками пальцев по верхней странице.

— Зацепил я их на ерунде. Всплыли в одну неделю, все трое. Заходили по-разному, а метили в одно: сроки, деньги, где тонко. Один такой — случайность. Трое разом — умышленность.

— А в открытую ко мне хоть кто-нибудь сунулся? — я оторвался от чтения. — Письмо, посыльный, человек у ворот?

— Никто, — Коршунов качнул головой. — В том и вся изюминка. В лицо не сказал ни один, чего ему надо. Кругом бочком, через подставных. Картину сложишь, только если знаешь, куда смотреть.

Я захлопнул папку, откинулся на спинку. Стул подо мной скрипнул.

Повадку эту я знал и на дух не переносил. Будь у человека сила и прямой интерес, он пришёл бы и сказал в глаза: я против, хочу вот этого, давай мериться или договариваться. Этот не пришёл. Он копал в обход, подсылал своих лакеев, скупал информацию и прятал собственную руку, чтобы концов потом было не сыскать. На войне разведчика с таким подходом я бы отметил и приблизил — там тихая работа в чужом тылу стоит десяти крикунов. Только здесь речь шла не о войне, а о мирном ремесле и торговле, и та же повадка вызывала у меня одну скуку пополам с брезгливостью. Будто застал взрослого мужика за тем, как он подглядывает в замочную скважину вместо того, чтобы открыть дверь и войти.

Раздражало меня даже не само любопытство. Раз я затеял большое дело, всякий, у кого тут свой интерес, захотел бы заранее знать, чем эта стройка обернётся ему самому. Раздражала трусость способа.

— Имя есть? — я смотрел на Коршунова в упор.

— Догадка есть, — он чуть прищурился. — Самая крупная логистическая компания в наших краях принадлежит графу Меншикову. «Транзит-Содружество», флот из тридцати тысяч машин от Пскова до Благовещенска, головной офис конторы в Москве. Меншиков торгует не товаром, а самой перевозкой, и наша железная дорога бьёт его насмерть, не в пример любому князю. Прямых доказательств нет, ниточки рваные, но запашок его.

Меншиков… Я покатал имя на языке. Злиться было пока рано и не на что. Я просто положил это имя в ту часть памяти, где у меня хранятся неоплаченные счета.

В прежней моей жизни всё решалось проще. Соперник объявлял себя сам, выводил дружину в поле, и мы выясняли правоту железом за один день. Здесь правоту выясняют годами, через бумаги, подкупленных чиновников, судей и юристов, и сила, которой у меня в избытке, бесполезна против человека, которого даже не за что схватить.

Значит, и тут не надо суетиться, разгадывать чужие комбинации и отвечать интригой на интригу. Надо сделать дорогу свершившимся фактом раньше, чем противники успеют осуществить какую-нибудь по-настоящему опасную каверзу. Готовую ветку, везущую триста тонн за рейс, уже не получится превратить обратно в идею. Наш высокий темп стройки бил вернее любого ответного укола.

— Делаем так, — я придвинул к себе развёрнутый на столе график работ. — В драку с тенями не лезем. Продолжаем собирать информацию.

— А с писарем и подрядчиком как? — уточнил барон.

— Писаря тихо отодвинуть от черновиков, без шума, найдём ему другую работу. Подрядчика не трогай, пусть болтает, через него мы сами решим, что Меншикову нужно услышать. И приставь людей к его людям, будем наблюдать за наблюдателями. Мне нужно знать, куда подрядчик понесёт скупленное и с кем сядет за стол.

Коршунов кивнул. Понял он меня раньше, чем я договорил.

— А сам-то граф? — обронил Родион уже от двери.

— Объявится, когда решит, что нарыл вдоволь, — взгляд мой вернулся к графику, к красной черте, до которой полотну оставалось доползти к концу осени. — Такие всегда вылезают на свет. Дай только срок. А я отвечу ему так, чтобы понял с первого раза.

* * *

Братьев Мальцовых, правителей Гусь-Мальцевского, я принял под вечер — не в кабинете, а в бане при княжеской резиденции. Выбор был с умыслом. В кабинете купец сидит как рыба в воде: торгуется часами, прячет глаза в бумаги, тянет, переспрашивает, выгадывает. В бане ни бумагам, ни маскам места нет, а жар урезает и речи, и хитрость. Кто исходит потом на полке, тот не плетёт долгих узоров, а говорит, чего хочет, и поскорее. К тому же высидеть в пару дольше любого торговца я умел: этому меня учили не банщики.

В предбанник братья вошли вдвоём и разом его заполнили, два кряжистых бородача из тех, кто и деньги пересчитает своей рукой, и мешок при случае взвалит на собственный загривок. Придворным лоском от них и не пахло. Ни показной напыщенности, ни приторной спеси, что сочится из родовитых. На баню вместо тронного зала они и бровью не повели, приняли как должное. Поклонились в пояс, поднесли подарок: хрустальное изделие в виде коронованного ворона, символ рода Платоновых. Этим только подтвердили, что я понял и так, приехали договаривать о чём-то важном. О чём именно, была у меня одна догадка…

Иван, старший среди них, поставил на лавку кожаную папку да тут же о ней и забыл: в парную её всё равно не понесёшь. Сергей мазнул взглядом по бревенчатым стенам, по тёмному от смолы полку, по каменке и, я готов поспорить, уже прикидывал, зачем потащил их именно сюда.

— Ваше Высочество. — Иван вежливо улыбнулся, — спасибо, что приняли без проволочек.

— Раздевайтесь да проходите, — я кивнул на низкую дверь в парную. — Там разговор идёт быстрее.

В парной, в густом сухом жару, мы и расселись: я повыше, они