Оставалось последнее, испытанное средство. Выцепить главного и обработать с глазу на глаз, в обход прочих. Для этого его нужно было понять, узнать его историю…. Хоакин подался вперёд, к молчаливому здоровяку, закашлялся и под этим предлогом незаметно потянулся к прикладу автомата у того на коленях. С холодного металла он снял бы отпечаток личности хозяина и понял наконец, в чьи руки угодил.

Увы, запястье перехватили на полпути. Детина, кто же ещё. Громадная ладонь накрыла его кисть и без злости, без рывка отвела её обратно, на колено пленнику, не оставляя шанса на сопротивление. Ну вот, успел подумать Хоакин с кислым удовлетворением: всё-таки главный — этот, я угадал.

Угадал он ровно наполовину. С переднего сиденья, вполоборота, на него глянул длинноносый, тот самый неприметный, кого он списал в рядовые, и обронил одно короткое слово на чужом наречии. Даже не приказ — так, полслова. И детина разжал пальцы. Сразу, без раздумья, будто выученный пёс по свистку.

Вожак сидел впереди. Невзрачный, тихий, тот, кого Хоакин не так давно походя задвинул в пустое место, а громилы вокруг подчинялись ему с полуслова. Длинноносый ещё секунду изучал пленника, без особого интереса, потом отвернулся к дороге.

Они знали… Кто он, что умеет, зачем его пальцы липнут к чужому железу — знали всё, и ровно настолько, чтобы перехватить руку на полпути. А он, читавший чужие души одним взглядом, не знал о них ничего. И от этой нехитрой мысли по хребту прокатился озноб — честнее любого из страхов, что он мастерски изображал за свой недолгий век.

Машина, наконец, взяла горный перевал и покатилась вниз. За поворотом, в распадке меж голых склонов, открылся город, и сердце у Хоакина упало в пятки. Он узнал эти крыши, узнал щербатый мол и бурую кромку залива. Из всех дыр на свете именно сюда он зарекался возвращаться: здесь его помнили слишком хорошо и совсем не по-доброму.

Казалось, Бильбао он учуял раньше, чем увидел. Иные города умирают, и их оплакивают; Бильбао умер и принялся вонять — такой себе некролог. Тянуло прогорклым салом, пропитавшим камень насквозь за поколения: в здешних салотопнях когда-то вытапливали из китового жира ворвань, топить бросили давным-давно, а смердеть камень так и не перестал.

Запах он узнал машинально, ведь так несло у отца от верстака. Китовая смазка, та самая, для самых норовистых механизмов, для волосяных пружинок и шестерёнок не крупнее чечевичного зерна. Капля на кончик иглы… Отец-часовщик ронял эту каплю на ось анкерного колёсика, жмурился в лупу, а сын держал над ним огарок и заворожённо смотрел, как дохлая железка ни с того ни с сего оживает. Память кольнула — коротко, зло. Он затолкал её обратно на дно души, не впервые за этот день.

За стеклом полз заводской погост. Ржавые салотопни горбились над опустелыми дворами. Из бурьяна по дворам торчали китовые рёбра — белёсые, выгоревшие; их когда-то поставили сохнуть да и забыли, и теперь они вздымались над пустошью стропилами сгоревшего собора. Доки мертвы. Краны заклинило вкось, причалы затянуло бурой осокой.

Историю этих мест Хоакин знал прекрасно, обдумывая с кислой миной, пока машина катила по вымершим кварталам. Когда-то Бильбао проживал золотой век и держал в кулаке добрую половину мирового китобойного промысла. Флотилии уходили к самой кромке северного льда и приходили с трюмами, тяжёлыми от ворвани. Её жгла в фонарях полконтинента, она шла в тончайшие смазки, в мыло и мази, а спермацет из головы кашалота ценился едва ли не на вес золота — в точной механике, в косметике, в парфюмерии. Потом пришли светокамни, простое, но крайне полезное изобретение артефакторики, и ясный немигающий свет за какой-нибудь десяток лет придушил масляную лампу. Следом подоспели новые смазки и добили промысел под корень. Дольше всех держался спермацет, да выдохся и он. Заказы иссякли, флотилии сгнили у причалов, и Бастион, кормивший добрую часть Иберии, тихо потух. Так, во всяком случае, говорили по всему свету: Бильбао мёртв.

Говорили зря. Машина притормозила у слепого пакгауза без вывески, и от стены ей навстречу отделился человек. Одним своим присутствием он опровергал общую молву: город-то мёртв, а кто-то в нём по-прежнему при деле.

— Карлос, — хмуро кивнул ему вожак отряда.

Отряд чужак встретил без церемоний, как старых знакомцев: коротким кивком, парой слов вполголоса. Чужим он был тут только Хоакину. Заговорил по-испански, на ходу, гладко и торопливо, и по одному выговору психометрист определил не баска, а пришлого кастильца.

— Слот оплачен, портал держат под нас, — Карлос уже разворачивался к спуску. — Идём, и живо: окно узкое.

Хоакин вцепился в него хваткой утопающего: вот наконец человек, с которым можно сторговаться. Посыпались мольбы, посулы, намёки на собственную незаменимость. Карлос на ходу отмахнулся — коротко, беззлобно, точно от овода.

Портальный зал открылся под пакгаузом, в конце сбитых ступеней, в сырости и копоти: низкий, чёрный от гари, с одной-единственной аркой в дальней стене. В арке толчками пульсировал блёклый перламутровый свет — то набухал, то почти гас. Портал захиревшего Бастиона. Подлатанный кое-как, капризный, чуть тёплый, и всё же лакомый кусок, даром что мёртвый и сохраняемый в тайне. Да, быть может, Бастион давно умер, но плату за проход брал с гостей исправно: смерть в этом мире не считалась уважительной причиной закрывать лавочку. А раз лакомый, заправлял тут вовсе не закон.

И сердце у него ухнуло во второй раз за вечер. Из темноты у арки выдвинулся кряжистый темноволосый тип средних лет в кожаной куртке, и Хоакин узнал его раньше, чем тот ступил в свет. Иньяки по прозвищу Гарпун, условный хозяин Бастиона и здешней портовой падали собственной персоной. За его спиной, вдоль стен, отделяясь от черноты, выпрямились десятка два вооружённых молодчиков. Стволы глядели не в пол.

— Карлос, — Гарпун едва скользнул взглядом по провожатому и тут же впился глазами в психометриста. Оскал его сделался шире. — Здравствуй, Хоакин, — Гарпун будто смаковал имя; взгляд его скользнул по его спутникам и прилип к пленнику. — Вот уж кого не чаял снова увидеть. Я-то думал, у тебя хватит ума больше носа сюда не казать.

Хоакин почувствовал, как под ним подламываются колени.

— С твоими спутниками разговор пойдёт короткий, — Гарпун качнул подбородком в сторону отряда.

Нахмурившись, Карлос произнёс:

— Иньяки, эти же люди сутки назад твоей аркой прошли — всё было тихо и чисто. Ты сам их и пропускал. Что за день переменилось?