Они скользнули к зданию администрации. Ловко вскрыли боковую дверь и растворились в темном коридоре.

Мы остались на улице. Мороз крепчал. Кабан переминался с ноги на ногу, грея руки в карманах.

— Гендос, — шепнул он. — А если они нас кинут? Возьмут бабки и уйдут через другой выход?

— Не кинут. Они профи. Штерн им головы оторвет за такой фортель. Наша задача — периметр.

Я посмотрел на часы. Светящиеся стрелки показывали два часа ночи. Времени оставалось в обрез. Смирнов и его группа уже должны были выйти на исходные позиции.

Там, на третьем этаже, сейчас творилась магия криминального мира. Седой приложил стетоскоп к холодному металлу сейфа. Скрипач подсвечивал фонариком. Ловкие пальцы крутили лимб, слушая щелчки сувальд. Немецкая сталь сопротивлялась, но против советских рецидивистов у нее не было шансов.

Двадцать минут спустя на третьем этаже тускло мигнул свет фонарика.

Сейф был вскрыт.

И в этот самый момент я понял: пора. Мой таймер сработал.

— Гвардия! — я резко повернулся к своим пацанам. — Слушай мою команду. Отходим. Живо!

— Как отходим? — опешил Михан. — А бабки? А наша доля? Седой же еще там!

— Я сказал — отходим! Это приказ! — мой голос хлестнул их по нервам. — Уходим через забор, растворяемся в промзоне. Бегом! Ни звука!

Парни, приученные к беспрекословному подчинению, рванули к калитке. Они не понимали, почему мы бросаем дело на полпути, но мой авторитет давил на них гранитной плитой. Мы выскочили за территорию, нырнули в сугробы и побежали в сторону лесополосы.

Мы успели отбежать на сотню метров, когда ночную тишину разорвал оглушительный вой сирен.

Территория пищекомбината внезапно вспыхнула, как днем. Со всех сторон ударили ослепительно белые лучи прожекторов. Три крытых грузовика ГАЗ-66 вылетели из-за угла, снося ворота проходной. Из кузовов горохом посыпались люди в черной униформе, касках и с автоматами наперевес. Это была не обычная милиция. Это были волкодавы Конторы.

— Стоять! КГБ СССР! Бросить оружие! Мордой в пол! — громовые голоса, усиленные мегафонами, разорвали морозный воздух.

Мы залегли в снегу под соснами. Шуруп трясся, вцепившись в мою куртку. Кабан смотрел на штурм широко распахнутыми глазами.

Там, в административном здании, Седой и Скрипач поняли, что это конец. Ловушка захлопнулась. Они только что набили сумки пачками красных червонцев и сторублевок, и теперь им светила расстрельная статья за хищение в особо крупных размерах и вооруженное сопротивление.

Они не стали сдаваться. Это были урки старой закалки.

На третьем этаже блеснула вспышка. Раздался сухой, трескучий грохот выстрела. Седой открыл огонь из своего ТТ прямо через окно, целясь по прожекторам. Звон разбитого стекла смешался с матом.

— Огонь на поражение! — рявкнул кто-то в мегафон.

И начался ад. Автоматные очереди прошили тишину. Трассеры вспороли снежную пелену, впиваясь в кирпичную кладку здания. Группа захвата работала жестко, по-боевому. Они влетели на первый этаж, выбивая двери ногами. Слышались крики, топот подкованных ботинок.

Скрипач попытался уйти через крышу. Его темный силуэт мелькнул на фоне серого неба. Хлопнул одиночный выстрел снайпера. Скрипач взмахнул руками, выронил сумку с деньгами и мешком рухнул вниз, прямо на заснеженный козырек подъезда.

Внутри здания продолжалась бойня. Седой отстреливался до последнего патрона. Раздался глухой взрыв брошенной кем-то гранаты. Окна на третьем этаже вылетели наружу вместе с рамами. Истошный вопль, полный боли и ярости, долетел даже до нас.

— Вяжи его! Заламывай! — доносились крики оперативников.

Дверь центрального входа распахнулась. Двое здоровенных бойцов в черном волокли Седого по ступенькам. Лицо рецидивиста было залито кровью, руки скручены за спиной наручниками. Он хрипел, выплевывая выбитые зубы, и матерился так, что уши сворачивались в трубочку.

— Мусора позорные! Суки! Волчары гнилые! — орал он, пока его не бросили лицом в снег и не прижали сапогом к земле.

Скрипача, живого, но с простреленным плечом, тоже стащили с козырька и швырнули рядом с подельником. Сумки с деньгами аккуратно вынесли и сложили на капот машины.

Операция была завершена. Блестяще, кроваво и эффективно.

Мы лежали в снегу. Мои парни были белее мела. Они только что осознали, по какому лезвию бритвы прошли. Если бы мы задержались там еще на минуту, если бы я не скомандовал отход — мы бы лежали сейчас рядом с Седым, харкая кровью под сапогами спецназа.

— Генка… — прошептал Кабан, и его голос сорвался. — Ты… ты знал. Ты знал, что там засада.

Я повернул к нему лицо. Мой взгляд был абсолютно спокойным и ледяным.

— Я знал, Серега. Я спас вам жизни. А теперь встали и уходим. Тихо. Нам тут больше нечего делать. Не спрашивайте — объясню всё потом.

Мы растворились в ночном лесу. Я шел замыкающим. Внутри меня всё было сжато в тугой комок. Я сдал двух матерых уголовников. Я подставил Штерна. И я уберег своих парней от тюрьмы. Старый солдат сделал свой ход на шахматной доске. И этот ход был шахом.

Утро следующего дня было ослепительно солнечным и морозным. Небо очистилось от туч и звенело голубизной. Температура упала до минус двадцати. Дышать было больно. Иней покрывал деревья пушистой бахромой.

Я шел по аллее Парка культуры и отдыха имени Горького. Парк был пуст. Только одинокие дворники скребли лопатами по обледенелому асфальту. Снег хрустел под ботинками. Мороз щипал за щеки и уши.

Я подошел к открытому киоску. Продавщица, закутанная в три пуховых платка, прыгала на месте, согревая ноги.

— Мать, дай, пожалуйста, бутылочку «Буратино», — я положил на тарелочку мелочь.

— Сынок, ты сдурел? — тетка округлила глаза. — Мороз такой! Горло застудишь, ангину схватишь! Бери чай горячий!

— Давай лимонад, мать. У меня внутри сейчас так горячо, что я эту бутылку в руках вскипячу. Трубы горят.

Она пожала плечами, покрутила пальцем у виска и выдала мне ледяную, запотевшую стеклянную бутылку с желтым напитком.

Я открыл ее о край железной урны. Пробка со звоном отлетела в снег.

Сделал глоток. Ледяная, сладкая, колючая жидкость обожгла пищевод. Зубы заломило от холода. Но это было именно то, что нужно. Этот холодный удар отрезвлял, сбивал внутреннее пламя, которое бушевало во мне после бессонной, адреналиновой ночи.

Я дошел до чугунного парапета набережной. Встал, опершись о промерзший металл. Внизу, скованная льдом, спала Москва-река.

Я смотрел на дальний берег, на силуэты новостроек. В голове прокручивались события ночи. Штерн скоро узнает, что его лучших людей повязали. Он