время Институт Бутантан — один из крупнейших производителей иммунобиологических и биофармацевтических препаратов в Латинской Америке. Он входит в десятку ведущих мировых центров в этой области. Институт также известен своей коллекцией ядовитых змей, ящериц, пауков, насекомых и скорпионов. Извлекая яды этих животных, институт разрабатывает противоядия и лекарства от различных заболеваний, включая туберкулез, бешенство, столбняк, дифтерию и другие опасные инфекции.

В 1912 году Институт посетил Теодор Рузвельт и высоко оценил работу его сотрудников, назвав ее «профессиональной и подвижнической».

За более чем столетнее существование Институт испытывал и трудности в своей деятельности. Самая значимая из них связана с трагедией 15 мая 2010 года, когда мощный пожар полностью уничтожил здание, в котором хранилась одна из крупнейших коллекций ядовитых животных в мире, включающая около 80 000 образцов змей и приблизительно 450 000 пауков и скорпионов. Более 90 лет исследований были утрачены в считаные часы.

«Мы потеряли все, и это потеря для человечества, — сказал куратор коллекции Франсиско Франко в интервью информационному агентству Agencia Brasil. — …подопытные змеи использовались в качестве основы для исследований и для расширения наших знаний о биоразнообразии змей. Все змеиные образцы уничтожены. Сегодня от них ничего не осталось. Эта потеря знаний о нашем биоразнообразии неисчислима, никакие денежные затраты не смогут ее восполнить…» «Это настоящее бедствие. У меня нет слов, чтобы описать его, вся моя карьера была основана на этой коллекции», — заявил Отавио Маркес, известный специалист-герпетолог газете Estado de Sao Paulo.

Тем не менее Институт успешно преодолел это испытание и продолжает развиваться, в нем проводятся фундаментальные и прикладные исследования в области биомедицины в различных направлениях, включая молекулярную биологию, иммунологию и эпидемиологию. Также в Институте есть программа подготовки аспирантов по биотехнологиям и борьбе с тяжелыми инфекционными заболеваниями.

Район Бутантан, где находится институт, является одним из главных туристических и образовательных центров в парковой зоне Сан-Паулу. Из местных достопримечательностей стоит посетить Исторический и Биологический музеи и Музей микробиологии. Самые смелые туристы могут осмотреть ферму-серпентарий, где представлены змеи в условиях, максимально приближенных к их естественной среде обитания.

Визит Сержа Воронова в этот институт состоялся в период его наивысшей популярности. Гостя встретили всемирно известные ученые — Помпилу Гастос ду Амарал, Исайас Рау, Самуэль Пессоа, Вилли Бечак, которые публично восхищались достижениями своего французского коллеги русского происхождения.

Однако, как часто бывало в жизни Воронова (а подобные обстоятельства вообще сопровождают великих людей), и в Бразилии не обошлось без «ложки дегтя в бочке меда». Пока Воронов совершал визит в Сан-Паулу, приближалась дата выписки его пациента Фелисиано Мораеса из госпиталя в Рио-де-Жанейро. Перед выпиской пациента посетили журналисты и сообщили в прессе, что господин Мораес выглядел и чувствовал себя физически так же нехорошо, как и до операции. Статья заканчивалась пассажем, что «якобы “омоложенный” человек покидает больницу таким же старым, каким и пришел…»[44].

Однако многие из репортеров лукавили, Мораес заявил, что он «очень доволен и полон сил», а более беспристрастные комментаторы писали о достижениях русской науки и размышляли о новом лечении Воронова для продления жизни. При этом во многих публикациях приводились слова самого хирурга, который всегда повторял: «Тот, кто хочет продлить свою жизнь, должен, прежде всего, не тратить ее впустую. Сохранить ее бесконечно легче, чем продлить»[45].

В целом, несмотря на редкие уколы, основанные на зависти и отсутствии профессионализма, визит Воронова в Бразилию следует считать успешным. Покидая страну, он сообщил прессе, что очень доволен своим визитом, и послал телеграмму президенту Бразилии Вашингтону Луису, поблагодарив его за возможность «лучше узнать и полюбить Бразилию»[46].

Однако после отъезда Воронова местные газеты вскоре сообщили, что доктор Кастро Араужо прооперировал Фелисиано Мораеса в связи с нагноением трансплантата, хотя из заметки не было понятно, был ли при этом удален трансплантат или с нагноением удалось справиться[47]. В другой статье сообщалось, что «инженер Мораес должен быть возмущен, поскольку при лучших обстоятельствах он вернется в свое прежнее состояние. Ничего более неприятного не могло случиться с пациентом! Господин Мораес сильно страдал: боль от операции, целый месяц в постели, любопытство репортеров и другие неприятности. Теперь самое худшее: неудача его операции. Все болезни неприятны, но его случай еще более досаден. Господин Мораес — не просто еще один пациент. Весь Рио-де-Жанейро, если не вся страна, устремила свои взоры на его кровать. Он номер 1 в серии операций Воронова. Сама слава Воронова в Бразилии лежит у изголовья кровати господина Мораеса»[48].

Несмотря на такую критику, эти публикации не снизили общего положительного впечатления от визита Воронова в Бразилию. Специалисты понимали, что нагноение раны может развиться после хирургических операций, и чаще всего оно не связано с мастерством хирурга.

Интересен тот факт, что еще до приезда Воронова в Бразилию и демонстрации им своих методов продления жизни ряд публицистов, писателей и репортеров уже заведомо были настроены скептически, если не сказать враждебно, хотя либо они были профанами в медицине, либо нельзя исключить вероятность подкупа журналистов противниками Сержа Воронова.

В Бразилии Воронов стал героем не только газетных и журнальных публикаций, но и музыкального произведения. Композиторы Ламартин Бабо и Жуан Росси в 1929 году написали песню «Господин Воронов» (Seu Voronoff), в которой поется как о славе ученого, так и о печальных результатах его операций (Francisco Alves Orch. Pan American, 1929).

Воронов в Харбине

Мы уже неоднократно писали в этой книге, что, будучи по происхождению русским человеком, Воронов всегда подчеркивал, что он искренне хотел быть полезным своей родине и старался как мог не терять связи с Россией.

Поэтому, конечно, в перечне его «научных гастролей» не мог не оказаться Харбин, который к началу 1930-х годов был одним из немногих «домов» русской эмиграции и самым процветающим из них. Сюда, в бывшую колонию советских служащих Китайско-Восточной (бывшей Маньчжурской) железной дороги (КВЖД), после Октябрьской революции и во время Гражданской войны устремилась гонимая новым режимом русская интеллигенция.

По численности российского населения, широте профессий, свободе мыслей, творчества и уклада жизни Харбин того времени не просто шел вровень, а во многом даже опережал Париж, который тоже дал возможность многим русским эмигрантам не потерять себя в трагические двадцатые годы.

Писатель Всеволод Иванов так пишет в своих воспоминаниях о харбинской жизни: «Я думаю, что Китай, принявший в пору 1920 года большую порцию беженцев из России, предоставил им такие условия, о которых они могли разве что мечтать. Китайские власти не вмешивались ни в какие русские дела. Все могли