судьбу целиком. Все руки, которые его держали, все столы, на которых он лежал, все карманы, в которых ездил. Сто двадцать лет чужой жизни, Ваше Высочество, пока балка давила мне рёбра. Мне было так занятно, что я забыл умереть. Откопали через два часа.

Он замолчал. Потёр ожог на ладони.

— Отец не дождался, — добавил Хоакин ровно, без нажима, как говорят о том, что болело когда-то, а теперь просто покрылось шрамами.

Я кивнул. Отчёт Анфисы совпадал до последней запятой. Жулик не соврал, и это был хороший знак.

Хоакин тем временем облизнул разбитую губу и очень тихо спросил:

— Это правда?

— Что именно?

— Всё. Король, дочь, тысяча лет, одна душа.

Родион у стены удивлённо вскинул брови.

Лгать претило мне в обеих жизнях. Перед психометристом, коснувшимся истины голыми руками, ложь была вдобавок бессмысленна: Талант не врёт. Он прочёл перстень, и отпечаток, который получил, нельзя было стереть ни словами, ни угрозами.

— Да, — ответил я, — под именем Платонова скрывается нечто куда более старое. Чужая душа, жившая тысячу лет назад. То, что ты прочёл, было правдой.

Кадык испанца дёрнулся вверх-вниз.

— Как?.. — выдохнул он.

— Этого я сам не знаю. Механизм перерождения для меня загадка. Я умер и проснулся здесь, в этом теле, в этом времени. У меня нет ответа.

Коршунов засопел.

Хоакин некоторое время молчал. Длинные подвижные пальцы нервно перебирали край мокрого полотенца. Внутри его разума перебирались варианты, и каждый из них оценивался и отбрасывался. Жуликом, самозванцем и вруном он был, а вот дураком нет. Прочитанная правда отличается от услышанной, как ожог от рассказа об ожоге: ты не просто знаешь, ты чувствуешь её на собственной коже, и отрицать её для психометриста так же нелепо, как отрицать зубную боль.

— Можно ещё воды? — глухо попросил он.

Родион налил и подал. Хоакин осушил залпом, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на меня снизу вверх. Теперь он видел меня иначе. Перстень на моём пальце рассказал ему о холодном престоле у северного моря, о руках в крови и людях, бьющихся за меня со степняками, о дочери, ставшей императрицей, и о жизни, разорванной надвое. Жулик, всю жизнь бывший самым умным в любой комнате, куда входил, впервые оказался в комнате с тем, кого не мог ни перехитрить, ни обмануть, ни даже до конца осмыслить.

— Теперь ты разом слишком опасен на воле и слишком ценен, чтобы пускать в расход, — проговорил я без обиняков. — Тайну, которую ты прочёл, я не отпущу гулять по свету. У тебя два пути: служба или нехороший вариант.

— Клятва? — тихо уточнил Хоакин.

— Клятва.

Плечи его опустились, и на миг из-под всех оставшихся масок проглянул тот самый перепуганный человек, которому отчаянно не хотелось умирать.

— Тогда я выбираю службу.

Ответ прозвучал быстро, без торга. Шулер знал, когда карта не идёт, и не тратил время на блеф с пустой рукой.

— Хорошо. Убивать тебя мне не хочется.

— За последний месяц, — Хоакин облизнул разбитую губу, и тень щербатой улыбки мелькнула на сером лице, — меня приговорили к смерти, спасли, чуть не убили быком, протащили через три портала, снова чуть не убили, а теперь берут на работу. В Иберии карьерный рост обычно идёт медленнее.

Мне оставалось позаботиться о том, чтобы он расслышал, что предложение при этом по-настоящему щедрое.

— Я не первый раз подбираю людей, которых мир списал. Половина моих лучших людей начинала хуже, чем ты сейчас. Каждый получил дело, ради которого стоит просыпаться. Тебе предлагается то же самое. Видишь этого человека? — кивок на Родиона. — Когда-то назад его карьера кончилась, потому что он отказался подчиниться идиоту. Теперь он управляет лучшей разведкой в Содружестве.

На подвижном лице Хоакина, привыкшем меняться по десять раз на дню, впервые проступила растерянность, которой я прежде не видел. Растерянность человека, которого впервые по-настоящему увидели. Список тех, кого мир выбросил, а я подобрал, давно перерос приличную записную книжку и приближался по объёму к городской переписи. Если так пойдёт дальше, придётся основать отдельное княжество для людей, которых никто не хотел. Впрочем, именно это я, кажется, и делал.

— Ты принесёшь мне клятву служить верно и честно, а также хранить мои тайны, — продолжил я. — Её нарушение означает смерть, и не казнь по моему приказу, а смерть мгновенную от магии, что свяжет тебя с твоим словом. Взамен ты получаешь жизнь, работу и достойное жалованье.

При упоминании денег испанец приободрился.

Из ящика стола я достал кинжал: короткий, узкий, с тёмной рукоятью. Хоакин посмотрел на лезвие, потом на меня, потом снова на лезвие.

— Это обязательно, Ваше Высочество? Может, булавкой обойдёмся? — на его губах мелькнула обезоруживающая улыбка.

— Ты же храбрый идальго, — в тон ему ответил я. — Мужайся.

— Надеюсь, вы его хотя бы моете между гостями.

Он протянул левую ладонь. Я провёл кинжалом по его коже, потом по своей. Со стороны ритуал выглядел точь-в-точь как то, что делают дворовые мальчишки с перочинным ножом, клянясь в вечной дружбе. Разница в последствиях: мальчишки забывают клятву через неделю, а здесь магия выжигает сердце. Он произнёс нужные слова, кровь смешалась, и знакомое покалывание магической клятвы прошло по запястьям обоих. Формула та же, какой я связал Тимура Черкасского и многих других. Печать встала на место.

Хоакин вздрогнул, когда магия прошла через него, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Лицо Велы оставалось серым, кровь под носом подсохла, пальцы подрагивали, но голос, когда он заговорил, зазвучал связно.

— Ах да… Кейван, — произнёс испанец и сглотнул. — Менталиста зовут Кейван. Это я ухватил до того, как связь оборвалась. Не кличка, настоящее имя.

Коршунов отлепился от стены и вытащив блокнот. Ручка в его ладони замерла над чистой страницей.

— Что ещё ухватил? — спросил я.

— Обрывки, — Хоакин потёр виски. — Квартира. Московская. Обруч он носил постоянно, снимал только на ночь, потому и всплывает дом. Вид из окна, обстановка, этаж… Адреса я не считал, психометрия так не работает: серебро хранит образы, ощущения, лица, а не названия улиц.

— Что за образы?

— Окно двустворчатое, широкое. Из него виден подъезд с козырьком, чугунная решётка ограды, за ней клёны, старые, кроны смыкаются над мостовой. Из окна виден голубой небоскрёб. Дверь подъезда из тёмного дерева, номерной