Да её купец Воейков, стоя на коленях передо мной, умолял продать! Да я там одну книгу из-под земли в Пскове достал – в буквальном смысле из-под земли, у старого монастыря! Не смей! Я тебе, Севка, если ты хоть одну книгу оттуда…

Он осёкся. Посмотрел на меня внимательно. Увидел, что я смотрю на него без всякого волнения, с тем ровным любопытством, с которым смотрят на человека, угодившего в аккуратно расставленную ловушку. И до него дошло!

– Ах ты ж… – сказал он. – Ах ты ж, паскудник!

– Дед.

– Издеваешься, значит. Над родным дедом. Над стариком! – делано возмущался он.

– Дед, ты призрак. У тебя возраста нет.

– У меня достоинство есть!

– Тогда не подставляйся, – усмехнулся я.

Валерьян вспучился, как пар над чайником – и исчез. Но запах остался. Перегарная нота так и повисла над забором, плотная, будто кто-то рядом только что плеснул на траву из фляжки.

Я позвал всех в дом. И в этот момент Лиза вышла на крыльцо.

На ней был её рабочий халат – белый, с закатанными рукавами. Волосы она собрала кое-как, наспех.

Она остановилась на верхней ступеньке. Увидела нашу группу, а затем – своего отца.

И замерла.

Я аккуратно снял Костю со спины, посадил его на траву и сделал шаг назад. Освобождал место. Это был их личный разговор.

Павел Демьянович стоял посреди двора, опираясь на палку, которую ему Левачёв выстругал на привале. Он смотрел на свою дочь. Лиза смотрела на отца. Секунду, две, три…

Потом старик сказал одно только слово:

– Лизонька.

У неё вывалилась из рук тряпка. И она, не помня себя, рванула с крыльца.

Девушка с разбега врезалась отцу в грудь и выбила палку из рук отца.

Я же поймал старика под локоть, чтобы он не рухнул вместе с дочерью. Он обхватил её руками. Лиза всхлипывала ему в рубаху.

Павел Демьянович гладил её по волосам своей худой, морщинистой рукой. Рукой, которая сутки назад казалась мне мёртвой.

Не говорил ничего. И она не говорила. Им не нужны были слова.

Я простоял так сколько нужно было. Потом, когда почувствовал, что старик уже твёрже держится на ногах, тихо отстранился и отошёл на два шага в сторону. И смотрел на эту пару с улыбкой.

А затем повернулся к студентам:

– Господа учёные. В поместье останетесь, чтобы отдохнуть? – сегодня у меня было хорошее настроение и уже не хотелось их прогонять, как планировал раньше, до всего произошедшего.

Левачёв, щурясь, ответил:

– Барон. У нас… – он замялся. – У нас по практике сроки горят. До конца всего дней пять. Мы бы хотели… – он снова замолчал, не зная, как сформулировать.

Я помог:

– Хотите остаться в лагере ещё на несколько дней.

– Да, – быстро сказал Левачёв. – Если вы не против. У нас очень много замеров. Нам бы ещё пройтись по опушке, по ручью, у вас там есть один склон с интересной аномалией – он осёкся, покосился на Марину и на Костю. – Если вы позволите… – он перевёл взгляд на меня.

Я понял этот взгляд сразу: Левачёв таким намёком спрашивал меня про диск. Про тот самый прибор, который он привёз и о которым у нас был отдельный ночной разговор. Про нашу беседу Марина и Костя не знали и не должны были знать.

Я посмотрел на него в ответ. Покачал головой, что означало: диск до их отъезда я не отдам.

Левачёв меня понял. Кивнул, закончил мысль по-другому:

– … если позволите, мы бы хотели спокойно поработать оставшееся время.

– Оставайтесь, – кивнул я. – Исследуйте. Пишите свои работы. Условия остаются прежними.

Марина переглянулась с Левачёвым, с Костей. Лица у всех троих стали благодарные.

– Спасибо, барон, – сказала Марина за всех.

– Идите. Степан скоро будет, принесёт вам еды в лагерь, раз в поместье не хотите.

Они пошли в сторону опушки – Марина подставила Косте плечо, Левачёв пошёл рядом. Я посмотрел им вслед, потом повернулся к Лизе и старику.

Они уже отлипли друг от друга, но она крепко держала его за рукав, точно боялась, что если она отпустит, то отец растворится.

– Идёмте в дом, – тихо позвал я. – Лиза, покажи отцу гостевую комнату. Ему надо отдохнуть после всех приключений.

– Хорошо, – сказала она, не оборачиваясь и не отрывая взгляда от отца.

Я вошёл в дом первым. Степан уже стоял на кухне, в фартуке, с мукой на руках, и лицо у него было такое, как будто ему к именинам наконец-то принесли пирог.

– Барин! Думал, уже не вернётесь…

– А разве я давал повод сомневаться?

– Нет, но за вас же всегда боязно.

Приятно, что он переживает.

– Ужин вечером организую, барин. Всем нашим. В честь такого события, – он перевёл взгляд на Лизу и её отца.

– Студентов не зови – они сами отказались. У них, говорят, работа.

– Отказались?

– Сказали, им ещё несколько дней поработать нужно. Торопятся. Отнесёшь им в лагерь отдельно.

– Понял, барин. Понял. Тогда я стол на своих и накрою.

– Хорошо.

Он закивал, и я пошёл наверх, в свою комнату. Под ногами скрипели ступеньки – знакомые, каждая со своим “голосом”.

Я вошёл к себе, снял сапоги, стянул через голову рубаху, лёг прямо поверх одеяла.

Спал я до позднего дня. Проснулся от того, что в комнате запахло чаем и мёдом. Рядом с кроватью стояла чашка. Степан – беззвучный, как всегда – уже ушёл.

Я встал, умылся, надел чистую рубаху. В окно увидел: солнце уже низко, по двору растёкся тот медовый оттенок раннего вечера, который я в этом мире любил всем сердцем.

У ворот Виктор и Слава разговаривали о чём-то с Архипом. Ярослав сидел на крыльце и чистил какую-то палку – не то для разделки, не то для рогатины. Ярина сидела рядом на перилах, болтала ногой.

Я спустился на первый этаж.

Степан в столовой уже накрывал. Жаркое стояло и дымилось в большом глиняном горшке. Пироги – три вида, с капустой, с рыбой и с яблоками. Мёд в горшочке. Варенье – три баночки, я знал про них: стояли у него в кладовой на полке “для гостей”. Яблочный сок в большой глиняной бутыли.

– Степан, – сказал я. – Ты перестарался.

– Барин, позвольте мне сегодня перестараться. Мне это сегодня