старому буку с шершавой корой, прижал к нему обе ладони.

Лес отозвался так же устало, как я сам. Отправил ему всего одну картинку: по тракту едет машина и маги. Нужно, чтобы машина не смогла проехать через границу моих земель.

Бук под ладонями вздрогнул. Потом откликнулся – коротко, без лишних слов, как откликается солдат, услышавший команду от офицера. От бука дрожь пошла к дубам. От дубов ещё дальше, к соснам, растущим вдоль тракта.

Я стоял и слушал, как по моему лесу бежит тихая общая мысль. Она была простая: “закрыть проход”.

Минут через семь я почувствовал, что гать закрыта. Деревья легли корнями на дорогу и преградили путь для машины. Возле дороги они тоже встали достаточно плотно, чтобы объехать было невозможно.

Я убрал ладони. Бук тихо скрипнул – благодарно или прощаясь, не разобрал.

Вернулся к группе, сел на валежник, снова закрыл глаза. Через разведчика на крыле машины я увидел, как за поворотом тракта вырастает стена. Будто кто-то в ускоренной съёмке выкладывал поперёк дороги огромный бревенчатый забор, только брёвна были живые и с листьями. Сосны ложились одна за другой, цепляясь корнями за корни соседок.

Машина встала рядом с завалом.

Граф не сразу вышел. Сидел ещё полминуты, смотрел в окно. Потом открыл дверь и спустился на тракт. Поправил пальто. Пошёл вперёд медленно, заложив руки за спину.

Остановился у самой стены, посмотрел на неё снизу вверх – а она была выше машины раза в два. Пощупал воздух перед собой ладонью, будто проверял, не мираж ли она.

Маги из машины тоже вылезли. Подошли. Один, повыше и поплечистей, встал рядом с графом.

– Это… он, ваше сиятельство? – спросил тихо.

Озёров не ответил сразу. Смотрел на стену. Лицо у него было спокойное, без злости, без удивления. Как будто он читал письмо, которое уже заранее знал наизусть.

– Он, Александр Игоревич, – произнёс он наконец. – Значит, Пётр был прав. Дубровский жив. И в здравии, раз создал такое.

– Попробовать пробить? – сказал маг. – Я бы огнём снёс в два подхода, ваше сиятельство. Хорошая сосна, смолистая, займётся со второго раза.

– Не получится, – Озёров качнул головой. – Снесёшь первый ряд – лес за ним создаст второй. Там у него таких рядов десять будет.

Другой маг, пониже, нервно сказал:

– А если в обход, полем? Послать двоих пешком, глянуть?

Озёров процедил сквозь зубы:

– В обход чего? Лес вокруг. И он нас не впускает. Пока барон на своей земле, мы здесь бессильны.

Первый маг быстро огляделся, как будто ожидал увидеть меня в кустах.

– Ваше сиятельство… Что же, отступаем?

– Разворачиваемся, – поправил Озёров. – Мы не отступаем. Мы возвращаемся. Поедем к Чернову и узнаем, почему этот Дубровский ещё жив.

Граф ещё раз посмотрел на стену. Затем вернулся в машину, и они с магами ухали. А я, довольный таким результатом, вернулся к своей группе.

– Озёров приехал, – сказал я. – И так же быстро уехал.

– А Чернов что? – тихо спросил старик.

– Сомневаюсь, что их союз с графом будет таким же долговечным, как у Шатунова, – усмехнулся я. – Он облажался дважды, а граф должен быть настоящим глупцом, чтобы давать ему третий шанс.

Старик коротко усмехнулся.

– Собака графская без хозяина. Бывает двух видов: или волк, или падаль. Пётр Алексеевич, я думаю, побегает волком недели две, а потом определится.

– Вставайте, – сказал я. – Идём дальше.

Мы поднялись и пошли. Ноги у всех гудели, но в группе стало тише и как будто ровнее. Все чувствовали одно и то же: первая атака отбита.

Лес расступился, когда солнце было уже над нашими головами, примерно часов в десять утра.

Мы вышли из рощи на опушку и увидели крышу поместья, дымок из кухонной трубы и тот самый каменный забор, у которого я размышлял, как же здесь всё запущено – и как всё это теперь восстанавливать.

На заборе сидела Ярина. Босая. В одной рубахе поверх тёмного сарафана, с распущенными волосами.

Рядом с ней на траве, как два верных пса, стояли её чемоданы. И сейчас, в этом утреннем свете, разглядел их как следует.

Чемоданы были приоткрыты. И на этот раз внутри лежали не платья. Там, аккуратными связками и отдельными охапками, находилась всякая всячина: прутья от молодой рябины, куски старой дубовой коры, вязки ивовой лозы, несколько мелких деревянных брусочков, уже обструганных, и ещё какие-то предметы, названия которым я с ходу не подобрал.

Однако всё-таки в одном из чемоданов я заметил цветное платье – одно. Маскировка, должно быть. В остальном – живой строительный материал, назначение которого было ведомо лишь самой девушке.

Ярина заметила нас и спрыгнула с забора, побежала нам навстречу – босиком по росистой траве, которая под её пятками смыкалась, будто радуясь.

– Дубровский! Ты живой! А я Ярославу говорила: если ты через сутки не явишься, я сама пойду и хвост Чернову подпалю!

– С тебя станется, – хмыкнул я. – Зови Лизу и Степана – нам всем горячего надо.

Она убежала к дому, крича на бегу: «Лизааа! Степаааан! Вернулись!» – и её волосы позади развевались, как знамя.

Я стоял и смотрел ей вслед. И тут в воздухе учуял сначала запах травы, а затем – отчётливую, знакомую перегарную вонь. Не стал поворачиваться. Уже знал, кто это.

– Ну что, Севка, – сказал Валерьян откуда-то из-за моего правого плеча. – В нашем полку прибыло. Старик – раз. Студенты твои, я так понял, тоже не торопятся в Саратов – два. Плюс эта друидка приехала со своими чемоданами, а там у неё целая кладовка. Такими темпами поместье расширять придётся. Флигель пристраивать!

Я медленно повернул голову. Валерьян витал рядом, полупрозрачный, и смотрел на меня с тем выражением, какое у него появлялось, когда он собирался дать совет и уже заранее знал, что ему не последуют.

– Флигель, говоришь, пристраивать… – задумчиво сказал я.

– Пристраивать, пристраивать. На тебя спрос пошёл, Сева. Ты теперь в моде, – усмехнулся призрак.

– Ну что ж, – вздохнул я. – Тогда, деда, для начала отдам под жилые комнаты твою библиотеку. Там у тебя помещение пустует, только пыль собирает. А книги можно и в кладовку.

Мне показалось, что Валерьян на секунду стал материальным. От возмущения.

– Не смей! – сказал он. – Не смей, щенок! Я эту библиотеку собирал сорок лет!