Я шёл быстро, не прячась, но и не бросаясь в глаза.

Лес, будь он мой, сейчас сам бы вёл меня за руку. А этот лес чужой. Но мои разведчики уже оплели всю территорию, и по их шороху в голове я знал, где кто стоит.

В таверне что-то было не так.

Я понял это за десять шагов до чёрного хода – по тому, как изменился шум внутри. Час назад там орали и дрались за опрокинутый стол. Сейчас было тихо.

Через щель в двери я заглянул внутрь.

Студенты сидели у стены. Все трое. Костя – с разбитой губой, прислонился к Марине. Девушка держала спину прямо. Левачёв – согнутый, очки сбились набок. Савва держал его за волосы.

За соседним столом сидел ещё один гвардеец. У самой двери, куда я собирался войти, стоял третий, с рукой на рукояти тесака.

Савва говорил. И голос его мне не нравился:

– …значит, у дороги их и положим. В волчьем овраге, и над ними коряг накидаем. Скажем, забрели в лес, а мы и не нашли, волки пожрали. Ну, Игорёк? Кого из твоих первым?

Так, здесь три гвардейца. Таверна тесная. Мою ману Чернов может засечь – но он сейчас, судя по разведчику в главном доме, занят сборами. Озёров тоже там.

И самое важное – стены таверны деревянные. Старые, сухие, пропитанные десятилетиями чада из кухни. Дерево мёртвое, но оно всё ещё дерево.

Я закрыл глаза на долю секунды и нашёл в округе живое – за задней стеной таверны рос старый клён. Корни уходили под фундамент – он был сделан из того же леса. Пусть это мёртвая древесина, но она помнит, из какого дерева её пилили.

Я попросил клён о помощи. Показал картинку: трое людей хотят убить тех, кто недавно под их ветвями садился отдыхать.

Это был единственный способ работать с деревьями на чужой территории – договориться с кем-то из местных деревьев, что я и сделал.

Клён не ответил словами. Дерево вообще не отвечает словами. Но я почувствовал лёгкий толчок в ладони – согласие. Неохотное, как будто дерево пожало плечами.

Единственное дерево, которое услышало меня. Остальные помогать не хотели. В отличие от земель Тумалина, где лес уже давно устал от крови и сам взывал о помощи.

Откинув эти мысли, я вошёл в таверну. И громко крикнул:

– Савва!

Стражник повернулся. На долю секунды в его мутных глазах мелькнуло узнавание. Мелькнуло и стёрлось, потому что я к этому моменту уже не изображал ни хилого, ни аспиранта.

Я стоял в дверном проёме, и маска с меня сошла.

– Отпусти парня, – строго велел я.

Савва моргнул. Потом заржал.

– О, ещё один герой! Мы уж думали тебя искать по лесу, а не пришлось – ты сам к нам явился.

– Барон Всеволод Сергеевич Дубровский. К твоим услугам, – усмехнулся я.

Раскрылся специально, чтобы отвлечь внимание на себя.

В таверне стало так тихо, что я услышал, как капает воск с догорающей свечи на соседнем столе.

Левачёв под Саввиной рукой издал сдавленный звук. Марина выпрямилась. Костя очень медленно повернул голову.

Савва отпустил затылок Игоря, потянулся к тесаку. Второй гвардеец вскочил из-за стола. Третий, у двери, шагнул ко мне.

И в этот момент из стен таверны поползли побеги.

Это было не очень красиво. Мёртвое дерево, которое просыпается против своей воли, не цветёт и не плетёт кружевных узоров. Оно трескается.

Половицы лопнули, из щелей полезли белёсые, сырые побеги – не зелёные, а цвета недопечённого теста. Они были слабые. Но их было много, и им нужно было продержаться одну минуту.

Побеги обвили ноги третьего гвардейца у двери. Он рубанул тесаком, побеги лопнули, выросли новые. Он рубанул ещё раз, потом ещё. И пока рубил, стоял на месте.

Побеги добрались до Саввы. Он заорал, когда они поползли по его сапогам, и бросился на меня. Тесак он уже поднял. Я не стал уклоняться. Один из побегов вылез из половицы прямо передо мной и перехватил его запястье.

Затем дерево потянуло его в сторону стены – туда, где побеги уже сгустились. Савва влип в них спиной, и они сомкнулись, прижав его к доскам.

Второй гвардеец рванул ко мне и запнулся. Побеги поймали его за щиколотки. Он упал вперёд, неловко, ударился подбородком о край лавки. Застонал, но не встал.

Теперь эта троица не скоро очнётся. Мы успеем убраться отсюда раньше.

Я обернулся к студентам.

– Идти можете? – спросил я.

– Можем, – ровно сказала Марина. Её трясло, но голос не дрогнул. Я в ту секунду подумал, что она, пожалуй, из этой троицы самая крепкая.

– Левачёв?

– Я… да, – прохрипел Игорь. На полу валялись его очки, видимо, соскользнули, когда Савва его отпустил. Он даже не нагнулся за ними.

– Костя?

Костя кивнул, не отрываясь от стены.

– Тогда все за мной! И быстро! – скомандовал я.

Мы вышли. Не через чёрный ход – побеги шли от задней стены, там сейчас было плотно. Прошли через парадный.

Костя шёл, опираясь на Марину. Левачёв двигался сам, но с таким лицом, будто сейчас осядет прямо на траву.

Я оглянулся на клён за стеной – мысленно, через разведчика. Дерево уже втянуло побеги обратно. Стены таверны внутри были разворочены, но снаружи всё выглядело как обычно. Лишь между досками виднелись тонкие белые нити.

– Куда мы? – прошептала Марина.

– К погребу у конюшни. Там ждёт один человек. Потом ищем лодку у реки.

– А повозка?

– Повозку бросаем. Там нас точно будут ждать, этот вариант отпадает.

До погреба мы добрались быстрее, чем я ожидал. Разведчики вели нас зигзагом между патрулями, и дважды пришлось вжиматься в стены – один раз за сараем, другой раз за поленницей. Но никто нас не увидел.

Я сдвинул крышку погреба.

– Павел Демьянович, это я. Вылезайте.

Старик медленно поднялся. Увидел студентов, и лицо его стало каменным. Он узнал Костю, к болезни которого невольно приложил руку.

– Павел Демьянович. Показывайте подземный ход, – вернул я его в реальность.

– Да, сейчас…

Ход начинался в глубине конюшни – под дощатым настилом, под которым стояло пустое стойло. Павел Демьянович указал, Левачёв с Воробьёвым вдвоём сдвинули настил. Под ним оказалась узкая чёрная дыра с железной лесенкой вниз.

Старик спустился первым, за ним Марина с Костей, потом Левачёв. Я шёл последним.

Наверху, в конюшне, меня догнали шаги.

Я успел