считаные единицы; прочие были паствой, материалом, годным платить взносы да держать рот на замке. Он их за это не презирал. Пастырь не презирает овец за то, что они овцы, он стрижёт с них шерсть и ведёт их к воротам, у которых сам стоит на коленях.

Когда шаги стихли, он остался один.

Опустился на скамью подле алтаря, потому что стоять было тяжело, и долго смотрел в пластину. Двести лет назад не так уж далеко отсюда, в Казани, горстка его предшественников нащупала ту же завесу, что висела теперь перед ним. Они работали с Эссенцией на живых, шли к той же двери, и дверь почти поддалась. Почти. Что-то не сошлось в последнем обряде, завеса прорвалась не туда, выброс смёл четыре тысячи душ, и перепуганные княжества приказали запретить любые опыты — повесить замок на приоткрытую дверь.

О первопроходцах магистр думал с любовью, как о святых мучениках. Они подошли ближе всех. Они почти отодвинули засов, что отделял живых от Каркозы, и поплатились за дерзость. Обычная участь тех, кто первым ступает на непроторённый путь. А вот о подписантах Казанской конвенции он думал с холодной ненавистью, какую верующий питает к тем, кто гасит лампады и заколачивает действующий храм. Четыре тысячи — это много, тут он не спорил. И всё же дверь, у которой уже скрипнули петли, они захлопнули не из милосердия, а из трусости, из животного страха перед величием, заглянувшим к ним в щель. Запретившие продолжать тех четырёх тысяч не спасли, лишь обратили их жертву в напрасную да оставили Владыку ждать ещё два века за запертой створкой. Магистр когда-то держал в руках их дрожащие протоколы и видел в них не мудрость, а малодушие людей, которым Каркоза приоткрылась, а они отвели глаза.

Так или иначе он эту дверь откроет. Не затем, чтобы тешить паству фокусами, а затем, что так велит вера, принятая из рук учителя и завещанная дальше. Зерцало было окном в стене Каркозы, узким и худо держащимся в раме, которое его люди по крупице учились расширять и удерживать. Врата же распахнутся, когда завеса истончится довольно, и тогда Король-в-Жёлтом выйдет к ждущим Его, а ждущие войдут к Нему. Миссия на поколения вперёд, начатая до магистра и ведомая дальше его руками, если успеет.

И здесь восторг верующего всякий раз спотыкался об одно и то же. Если успеет.

Шестьдесят с лишним. Колени, одышка, та самая желтизна, которую он час назад читал на чужом лице и которую по утрам всё пристальнее выискивал на своём. Миссии отмерены поколения, ему самому — считаные годы. Подписанты испугались чужой смерти; он не страшился ни своей, ни чужой, ведь знал, что за гранью ждут город и его Владыка. Страшило другое — умереть слишком рано. Уйти в Каркозу простой душой в общей веренице, влекомой сквозь истончённую завесу, тогда как он мечтал войти своими ногами, при жизни, первосвященником в им же отворённый храм, и пасть ниц перед жёлтым троном, пока глаза ещё видят, а колени ещё держат. Орден трудится во славу Короля и на благо тех, кого приведёт к Его воротам. Однако и человечество, и Король подождут. А он, магистр, ждать не желал.

Наверху оркестр сменил мелодию, потянуло вальсом. Магистр усмехнулся под маской, и гримаса вышла горькой. Случился один шумный вечер, когда он с экрана, при свете софитов, веско отчитывал очередного выскочку, грозившего порядку и устоям, и страна согласно кивала почтенному охранителю устоев. Те, кто кивал тогда, не сумели бы вообразить ни этой скамьи, ни этой пластины, ни Каркозы за нею. В том и была его сила. Лучшая ложь — та, в которую веришь сам, а он верил каждому слову с того экрана не меньше, чем тому, что шептал недавно под маской. Просто истины в нём было больше, чем влезало в кадр, и большую её часть кадру не доверишь.

Он снова поднял глаза к Зерцалу. Туман улёгся, посвящаемого давно увели, питать пластину было нечем, и всё же тёмные звёзды за спиралями стояли не совсем так, как минуту назад. На один удар сердца магистру почудилось, что в их россыпи проступает рисунок, что рисунок этот развёрнут к нему и смотрит в ответ. Смотрело не Зерцало и не туман, а то, что стояло за ними, в жёлтых одеждах у чёрного озера.

Прежний магистр, человек расчёта, моргнул бы и сказал себе: поздний час, усталые глаза, дурная привычка зрения лепить лица из случайных пятен на потолке. Нынешний взгляда не отвёл. По грузному телу под балахоном прошла дрожь, в которой ужаса было поровну с восторгом. Владыка глядел на своего слугу. Замечен. Не паства наверху, не умирающий Рибопьер с задатком на ладони, а он, коленопреклонённый у алтаря, удостоился взгляда из-за грани. Магистр прижал ладонь к груди и склонился ниже, и губы его задвигались в беззвучной молитве на языке, какого живые почти не помнят.

Он накрыл пластину куском плотной ткани, бережно, будто спящего, и зал разом обернулся простым погребом — сырой камень, чадящие чаши, тишина. Поднялся со скамьи, держась за край алтаря. Стянул жёлтую маску.

Под ней открылось лицо немолодого грузного человека, потное у залысин, с прилипшими к вискам седыми бакенбардами, обмякшее от усталости. Лицо, никак не вязавшееся с тем, что рот этого человека только что обещал умирающему Рибопьеру, и вместе с тем выдававшее ту же веру до конца. Магистр обтёр лицо платком, упрятал жёлтую маску во внутренний карман балахона и достал оттуда другую — белую, с золотой спиралью на лбу, неотличимую от полусотни таких же наверху.

Надел, поправил, снова сделался одним из многих.

Лестница ждала, и музыка ждала, и паства, которой положено было видеть среди себя почтенного гостя, а не того, кто молится в темноте непостижимому богу. Магистр взялся за перила и полез наверх, по ступени за раз, навстречу вальсу и свету. И не приметил у себя за спиной, как в накрытом тканью зеркале, в темноте, медленно довернулся ещё один виток янтарной спирали, будто некто по ту сторону кивнул вслед уходящему слуге.

Глава 13

В Белгород я въехал уже в совершенно ином состоянии, без той собранности, что держала меня на лесной тропе. Княгиню я отпустил и поехал туда, куда меня, собственно, и звали, — в город, где белгородский князь правил так давно и так прочно, что мостовые под колёсами были глаже владимирских.

Отказ её меня не раздосадовал. Лёгкого согласия