про неволю да про слёзы. А у бабы хахаль за рекой, дело молодое, — Юсупов остановился, и улыбка вышла почти ласковой. — За тридцать лет тут схоронили народу немало. Все по-божески: кто от хвори, кто от старости, кто по пьяному делу под колесо попал. Ни одной души зря, и в книге так записано, поглядите в любой. Бумаги ведь тоже врут, князь, если их пишут с обидой.

Он раскладывал передо мной готовые объяснения, по одному на каждую строку, что он, должно быть, угадывал в моей папке: и синяк, и побег, и могилу. Он не оправдывался. Он показывал, как будет отбиваться на дебатах, и заранее предлагал мне выбор: поверить ему или прослыть клеветником, очерняющим порядочного человека из зависти.

— Бумаги врут, когда их пишут с обидой, — согласился я. — И когда их правят со страху. Я читаю и те, и другие, князь. Разница видна с первой строчки.

Он не ответил, лишь чуть дольше задержал на мне тяжёлый взгляд. Удочку он закинул, наживку я не тронул, и поняли мы это без слов. С этой минуты любезность между нами стала напряжённой, как натянутая струна, и звон её слышали мы оба.

Спорить с ним лозунгами было пустой тратой слов, всё равно что петь перед глухим. Я давил иначе, короткими ударами по существу, там, где он ждал благородного спора.

— Цифры по пилотным деревням у меня с собой, князь, — я говорил ровно, без нажима. — Получены за полгода и все настоящие. Где договор честный, там и урожай выше вашего. И это не вера, Николай Борисович, а сухие ведомости за подписями старост да приказчиков. Найдётся мне что показать и помимо них.

Он снисходительно усмехнулся. Я не дал усмешке остыть.

— А дисциплина ваша… — я обвёл глазами беззвучный цех, пустые лица, руки, что двигались сами по себе. — Дисциплина на страхе держится до первого хорошего толчка. Пните разок, и осыплется вся, целиком, потому что изнутри её не ничто не держит. Видал я такое.

Веки его опустились на полпальца. Лицо не дрогнуло.

— И последнее, — голос я приглушил и тут подошёл к самому краю, ближе, чем за весь день. — Хозяин, который вправду уверен в своей правоте, тайком не воюет. Не нанимает стряпчих под чужим именем. Не подсылает людишек, не шепчет в ухо завистникам. Он выходит и бьёт в открытую. Как вы позвали меня на дебаты, именно так. Вот это я уважаю. Остальное — нет.

Он услышал. Понял я это по мелочи: как замерла на миг тяжёлая рука на поручне, как загустел между нами воздух. Я не назвал ни Шкурина, ни адвоката Чагина, ни исков. Я дал понять, что вижу больше, чем он рассчитывал, и предоставил ему гадать о размере этого «больше».

Юсупов оправился быстро. Опыт у него был, этого не отнять.

— Прямой вы человек, Прохор Игнатьевич, и в ратном деле цены б вам не было, — Юсупов разглядывал меня спокойно и оценивающе, взглядом опытного купца, что на глаз прикидывает цену чужого товара. — Это видно сразу, без всякой разведки. Только мы с вами завтра не на поле брани сходимся, а на помосте перед всей честной публикой. А там прямой клинок без надобности, там кривым режут. Куда вы смотрите, я давно вижу; там вам и поставят подсечку, — он дал словам осесть. — На дебатах это вам и аукнется, помяните старика. А пока пойдёмте, покажу варочное отделение. Там у нас гордость — вакуумные котлы из Москвы.

Я не стал спорить. Прямого человека и вправду легко вести, пока он слабее. Когда он сильнее, прямота перестаёт быть слабостью и становится тем, обо что ломаются все хитрости разом. Юсупов этого ещё не понимал, и я не торопился объяснять.

— Может быть, — сказал я, — зато прямого не на чем подловить, князь. Ему нечего прятать. Ведите.

Осмотр кончился, так ничего и не дав кроме одного: мы успели прочесть друг друга.

Он остался при своём, я читал это по лицу: для него я был мальчишкой, опасным молодостью и силой, но глупым в своём идеализме, из тех, кого можно и должно додавить на дебатах, при всём Содружестве. Я уносил иное. Я посмотрел зверю в глаза, оценил ум, хватку, искреннее презрение к «голытьбе» и тонкий слой страха под велеречивой любезностью. И не было во мне ни азарта, ни охотничьего нетерпения. Меня даже воротило не от того, что он враг, врагов я уважать умею, а от человека, искренне убеждённого в своей правоте, который губил людей с полной уверенностью, что наводит порядок, и спал оттого крепче праведника.

Машина тронулась от ворот завода. Парадную картинку Белгорода я увозил с собой целиком, до последней блестящей центрифуги. Знал я и то, что эту иллюзию ещё предстоит разбить.

* * *

За ужином в Ракитном я понял о Юсупове больше, чем за весь день у заводских котлов.

Стол он накрыл основательно, без пышности. Доказывать мне что-то числом блюд он нужным не считал. Тёмное дерево, старое серебро без вычурности, свечи вперемешку со светокамнями, словно дом не решил, в каком веке ему жить. Я сидел напротив хозяина, на месте, отведённом дорогому гостю, и место это было выбрано так, чтобы я видел всех, а все — меня.

Княгиню усадили по правую руку от хозяина. Светлана Анфимовна держала спину прямо, и улыбка у неё была отточена до того, что отличить её от живой я не сумел бы, не повстречай я эту женщину утром того же дня без улыбки вовсе. Светлана резала мясо ровными движениями, отвечала мужу впопад, следила, чтобы у меня не пустовал бокал, и ни разу не задержала на мне взгляд дольше, чем хозяйке полагается задержать его на госте. Я отвечал ей тем же. Не глядел на неё ни на удар сердца дольше положенного, не ронял ни намёка, ничем не показывал, что утром предлагал вывезти её из этого дома вместе с детьми. Мы оба хранили одну и ту же тайну.

Я смотрел на её работу и прикидывал главное: знает Юсупов о нашем разговоре или нет. Если бы знал, эта улыбка не продержалась бы под его взглядом дольше секунды, но утренний наш разговор на тропе, похоже, остался при ней, запертый там же, где и всё прочее в этом доме.

Выходило, что не знает. Тишина за столом стояла вроде бы домашняя,