и тексты, на которых он сделает карьеру, а взамен он становится моим верным, карманным чиновником на самом верху.

Его лицо расплылось в широчайшей, благодарной улыбке. Он обеими руками схватил мою ладонь и горячо, с чувством потряс ее.

— Мир, Гена! Конечно, мир! Ты настоящий товарищ! Мы с тобой такие горы свернем…

— Свернем, — я жестко высвободил руку. — А теперь иди к начальству, Игорек. Успокаивай их. А мне нужно отдохнуть.

Еще одна ступенька в карьерной лестнице была успешно преодолена. Мои тылы в партийном аппарате стали железобетонными. Игорек теперь будет молиться на меня, охраняя мои секреты лучше любого сейфа.

Через час официальная часть закончилась, ветераны разъехались по домам, и в фойе ДК грянула дискотека.

Стулья отодвинули к стенам. Из массивных колонок ударила зажигательная, беззаботная музыка шестидесятых. Мелодии, под которые отплясывали твист и рок-н-ролл, несмотря на комсомольские запреты. Зал наполнился смехом, стуком каблуков и шелестом платьев.

Я стоял у колонны, попивая прохладный лимонад, и наблюдал за этим праздником жизни.

— Геночка!

Теплые руки обвили мою шею сзади. Знакомый запах земляничного мыла и морозной свежести ударил в голову. Я обернулся и подхватил Светочку на руки.

Она была ослепительна. Лицо раскраснелось, глаза блестели от гордости и восторга.

— Ты был невероятен… — прошептала она мне на ухо, прижимаясь всем телом. — Когда ты пел про то, чтобы встали… У меня мурашки по коже бежали. Я так тобой горжусь, мой хороший!

Я мягко поставил ее на ноги и усмехнулся.

— Брось, Светик. Я просто спел то, что нужно было спеть. Пойдем лучше потанцуем. А то я уже забыл, как ноги передвигать.

Мы вышли в центр зала. Я не был танцором диско. В своей прошлой жизни мои танцы ограничивались вальсом на офицерских балах да полупьяными плясками под магнитофон на свадьбах сослуживцев. Но здесь, в теле восемнадцатилетнего парня, ноги сами поймали ритм.

Я танцевал как умел. Просто, по-мужски, без лишних выкрутасов и пижонских пассов ногами. Вел партнершу уверенно, крепко прижимая ее к себе. Света смеялась, кружилась в моих руках, ее юбка колоколом взлетала в воздух. Мне было так легко и спокойно на душе, как не было, наверное, лет сорок.

Краем глаза я отмечал ребят из своей команды.

Шуруп, скинув пиджак и оставшись в рубашке, залихватски выплясывал твист со своей пышнотелой Люсей. Он крутил ее так, что казалось, они сейчас взлетят. Люся визжала от восторга, а Витька сиял, как начищенный пятак. Кабан с Миханом скромно жались у стеночки, попивая газировку и снисходительно поглядывая на местную шпану, которая, завидя их красные повязки, старалась обходить эту часть зала десятой дорогой.

Мой взгляд скользнул дальше и зацепился за знакомую фигуру у дальнего выхода.

Марина Александровна. Наша восторженная преподавательница обществоведения.

Я ведь велел ей уехать из города, когда запахло жареным с КГБ. А она, видимо, вернулась. Ну что же, рисковая, ничего не скажешь.

Она стояла у дверей, одетая в строгий костюм. Якобы следила за порядком среди учащихся. Но самое интересное было в том, с кем она стояла.

Рядом с ней, возвышаясь на полголовы, стоял наш участковый, старшина Федор Иванович Сидорчук. В идеально отглаженной форме, усы щеточкой, грудь колесом. Он о чем-то увлеченно рассказывал Марине, наклонившись к ней, а она, поправляя очки, с интересом его слушала и даже кокетливо улыбалась.

Я хмыкнул про себя. Надо же, какая интересная композиция вырисовывается. Суровый служака-фронтовик и рафинированная интеллигентка с диссидентскими замашками. Противоположности притягиваются. Я искренне надеялся, что после моей жесткой профилактической беседы и сожжения самиздата на пустыре она выбросила всю эту дурь из своей красивой головы. А уж Федор Иванович, мужик основательный и правильный, быстро выдует из нее остатки вольнодумства, переключив ее энергию на борщи и создание крепкой советской ячейки общества. Слава Богу, одной проблемой стало меньше.

Музыка сменилась на медленную, лирическую композицию.

Я притянул Светлану к себе. Она положила голову мне на грудь. Мы медленно покачивались в такт мелодии.

Я смотрел поверх ее головы на кружащиеся пары, на мигающие огни гирлянд, на своих пацанов, которые смеялись и были счастливы.

Всё налаживалось. Понемногу, шаг за шагом, я выстраивал этот мир под себя.

Район Каширки, который еще полгода назад стонал от уличной шпаны и залетных урок, теперь был, пожалуй, самым безопасным и тихим местом во всей Москве. Местные хулиганы ходили по струнке. Пришлые криминальные элементы предпочитали обходить нашу территорию десятой дорогой, зная, что здесь правит «Экспериментальный оперативный отряд» — группа отмороженных ребят, которые не боятся ни Бога, ни черта, ни уголовного розыска, потому что сами являются неофициальной властью. Мы держали периметр жестко и справедливо.

Штерн сидел за решеткой. Баксан исчез без следа. Комсорг был у меня в кармане. КГБ в лице майора Смирнова закрывал глаза на наши методы, получая взамен спокойствие на улицах и бесперебойный поток агентурной информации. А моя Гвардия из простых ПТУшников превратилась в монолитную, дисциплинированную силу, готовую по первому моему слову свернуть любые горы.

Я глубоко вдохнул запах Светочкиных волос. Пока что здесь, на вверенной мне непонятно кем территории, наступил долгожданный, заслуженный покой. Я навел порядок в своем маленьком королевстве.

Но мозг старого оперативника и командира никогда не умел останавливаться на достигнутом. Если я смог переломить хребет преступности в одном отдельно взятом районе… Если я смог заставить систему работать на себя… Если я смог изменить судьбы десятков людей здесь, в этой холодной Москве тысяча девятьсот семьдесят первого года…

То почему бы не замахнуться на большее?

Ведь впереди была целая эпоха. Эпоха застоя, которая неизбежно приведет к распаду этой великой страны. Впереди был Афганистан, где полягут тысячи таких же молодых пацанов, как мой Шуруп или Давид. Впереди были лихие девяностые с их кровавым беспределом, Чечня, развал армии и обнищание народа. Я знал всё это. Я помнил каждую рану, нанесенную моей родине.

И у меня в запасе были десятилетия. Мое молодое, сильное тело и мой семидесятипятилетний, безжалостный опыт.

А что? — мысленно усмехнулся я, крепче обнимая свою девушку. — Где наша не пропадала? Мы брали высоты и покруче. Мы выживали там, где выжить было невозможно. Если я смог создать островок мира и порядка здесь, на Каширке, то почему бы не попробовать создать его во всем мире? Ну, или хотя бы в масштабах одной отдельно взятой, огромной страны.

Точка опоры у меня уже была. Моя Гвардия, мои связи, моя легальная крыша в виде комсомола. Оставалось только