сидит верхом на вороном иноходце, на нем шуба, крытая черным шелком, на голове соболья высокая шапка.

Лицо у него как десятидневная луна, черные брови его красоты неописанной.

— Якши-ба, как живете? — поздоровался всадник.

— Якши, хорошо живу, — отвечает ему Ак-чечек. — Слерде якши-ба? Как вы поживаете? — И сама слов своих не слышит.

Сердце будто иголкой проколото, по коже мороз пробежал. Глаз поднять она не смеет. Вниз смотрит, видит — ноги юноши вдеты в стремена, медные, большие.

Будто опрокинутые чаши эти стремена, как два маленьких солнца сияют.

Если в ладонях воды принесу,

Отопьешь ли?

Если на расстоянии месяца пути умирать буду,

Вспомнишь ли? —

опять запел юноша.

Белый цветок и всадник в одно время приехали на великий свадебный пир.

Женщины не мигая на юношу глядят, из котлов мясо вынуть позабыли, чай остывает в чочойках. Мужчины на Ак-чечек не дыша смотрят. Оборвались их песни, погасли их трубки.

И дед и обе сестры тоже были на этом пиру. Увидели они юношу и вздохнули.

— Если бы наша милая Ак-чечек с нами жила, этот молодец был бы ей женихом, — сказала старшая сестра.

— Когда бы Ак-чечек на этот пир пришла, она и сама к зверю не воротилась бы, — ответила вторая. Не узнали они свою Ак-чечек в ее светлой одежде. Сама Ак-чечек подойти к ним не посмела.

Солнце прячется за гору. Ак-чечек садится на лунно-белого коня. Повод к себе потянула, тихонько оглянулась, на юношу посмотрела, опустила глаза и хлестнула коня.

Вог уж проехала Ак-чечек половину пути, и опять топот копыт, и опять тот же голос, мягкий и густой, ту же песню поет:

Если на расстоянии месяца пути умирать буду,

Вспомнишь ли?

— Хорошо ли время провели? — слышит Ак-чечек.

Нежное лицо ее стало белым, как сухое дерево. Слова вымолвить она не может. А юноша нагоняет ее, вот-вот поравняется… Ак-чечек коня поторопила, не оглянувшись, ускакала.

У голубой сопки она спешилась.

— Здравствуй! — говорит ей человечьим голосом страшный зверь. — Хорошо ли, весело ли было тебе на празднике? Каких людей там повидала? Кто понравился больше всех?

— Хорош ли был праздник, не знаю, Сколько там народу веселилось — не считала. У большого каана на великом пиру я только одного человека видела, только о нем и думала. Он ездит на вороном иноходце, носит шубу, крытую черным шелком, соболья шапка на голове у него.

Страшный зверь встряхнулся. Со звоном упала безобразная шкура. Тот, о ком Ак-чечек весь день думала, перед ней стоит.

— Добрая моя Ак-чечек — Белый цветок! Это я семь лет страшным зверем был, это ты своей верностью злые чары сняла, злое колдовство разрушила.

А невидимые топшууры и шооры звенели-гремели; смеялись и плакали невидимые певцы, слагая великую песнь о милой Ак-чечек. Наши кайчи-сказители эту песнь о Белом цветке запомнили и нам с любовью повторили.

Охотник Каджигей

Жил на Алтае охотник Каджигей-мерген, Каджигей меткий. Он ездил верхом на саврасом коне. Крепкий лук висел на плече Каджигея, на поясе висел колчан с быстрыми стрелами.

Ни зверь на бегу, ни птица на лету от метких стрел Каджигея-охотника спастись не могли. Рука его не дрожала, глаз не ошибался.

В юные годы охотился он, чтобы добыть мяса для еды, шкуры для одежды. Но чем дальше шло время, тем ненасытнее разил дичь Каджигей-мерген. Не оставлял он охоты ни весною, ни летом. Не зная жалости, бил птицу на гнезде, бил и зверя, кормящего детенышей.

Люди укоряли его:

— Если дичь переведешь, как будем жить?

— Когда не станет зверя здесь, на земле, — возражал Каджигей-мерген, — в верхний мир пойду, на седьмом небе буду охотиться.

Вот однажды весной собрался Каджигей на свою свирепую охоту. Сел на саврасого коня, кликнул верных собак — трехгодовалую, двухгодовалую и щенка. Много-долго не пробежали, как почуяли собаки зверя, пошли, опустив морды, по следу и подняли маралуху с двумя телятами. Побежали маралы по холмам, помчались по долинам, перепрыгивали через ручьи, переплывали реки.

Но собаки не отставая бегут, сам охотник верхом на саврасом коне тоже без отдыха мчится.

Много раз Каджигей-мерген снимал с плеча упругий лук, натягивал тугую тетиву, но стрелу спустить было несподручно, метко прицелиться было невозможно. Маралы то прятались в частом лесу, то скрывались в высокой траве и бежали, бежали, усталости не зная.

Собаки гнались за маралами днем и ночью, без роздыха. Саврасый конь скакал, то вытягиваясь, будто тонкая жила, то сжимаясь, как тугая мышца.

На седьмой месяц погони примчались маралы к самому краю земли, с края земли ступили на край неба. И дальше побежали по небу, между звезд.

Собаки за ними туда же, на небо.

Лошадь захромала, Каджигей-мерген спешился, бросил коня и пеший пустился за тремя маралами.

— Теперь в чистом небесном поле я вас не потеряю.

На бегу Каджигей-мерген опять прицелился, спустил стрелу, да, видно, поспешил маленько и первый раз в жизни промахнулся.

Белая чистая стрела полетела на запад, а маралы повернули к востоку. Каджигей-охотник с досады шапку скинул, опять прицелился. Вторая стрела всех трех маралов пронзила и, красная, окровавленная, полетела вперед.

Но подраненные маралы, шага не сбавляя, все так же ровно бегут. За ними спешат три собаки. Щенок уже хватает маралуху за голень задней ноги.

Однако маралы бегут, бегут, убегают от собак. Каджигей-мерген спешит, спешит! Однако не может он догнать маралуху с двумя телятами. И вечно движется эта погоня по небу одним неразлучным созвездием Трех Маралов. Так был наказан Каджигей — свирепый охотник.

Верная сестра

Жил когда-то на Алтае меткий охотник, он ездил верхом на желтогривом кауром коне. Однажды, бурой осенью, поехал он в восточные горы на долгую охоту.

Много дней и ночей ждали охотника жена и сестра. Всю темную осень, всю долгую зиму ждали. Но когда зазвенела под снегом талая вода, жена села на землю в аиле перед очагом и заплакала. Поленья в огонь она больше не подкладывала, воду в котле не кипятила.

Плакала жена и причитала, пока очаг не остыл. Тут она поднялась, пошла в лес, собрала хвороста и зажгла новый огонь, поставила кипятить новый чай.

Когда чай закипел, она сказала сестре охотника: — Уже и лиственница весенним пухом зазеленела. Весною на белом Алтае никто ни зверя, ни птицу не бьет. Твой брат, должно быть, теперь охотится на другом,