горностай не идти, да медведя ослушаться никак нельзя.

Робко-робко вошел он в медвежье жилище.

Медведь на почетном месте сидит, трубку курит, а рядом с хозяином, по правую сторону, — заяц. Он на костыль опирается, раненую лапу вперед выставил.

Медведь пушистые ресницы поднял и красно-желтыми глазами на горностая взглянул:

— Ты как смеешь кусаться?

Горностай будто немой, только губами шевелит. Сердцу в груди совсем тесно.

— Я… я… охотился, — чуть слышно шепчет.

— На кого охотился?

— Хотел мышь поймать, ночную птицу подстеречь.

— Да, мыши и птицы — твоя пища. А зайца зачем укусил?

— Заяц первый меня обидел, он мне на спину свалился.

Обернулся медведь к зайцу да как рявкнет:

— Ты для чего это горностаю на спину прыгнул? Задрожал заяц, слезы из глаз водопадом хлещут: — Кланяюсь вам до земли, великий медведь, у горностая зимой спина, как снег, белая… Я его со спины не узнал… Ошибся…

— Я тоже ошибся, — молвил горностай, — заяц зимой тоже весь белый, я его с лица не узнал!

Долго молчал старик медведь. Перед ним жарко трещал большой костер, над огнем на железном треножнике стоял золотой котел с семью бронзовыми ушками. Этот свой любимый котел медведь никогда не чистил, боялся, что вместе с грязью счастье уйдет, и золотой котел был всегда ста слоями сажи, как бархатом, покрыт.

Протянул медведь к котлу правую лапу, чуть дотронулся, а лапа уже черным-черна. Этой лапой медведь зайца слегка за уши потрепал, и вычернились у зайца кончики ушей.

— Ну вот теперь ты, горностай, всегда узнаешь зайца по ушам.

Горностай, радуясь, что дело так счастливо обошлось, кинулся бежать, да медведь его за хвост поймал. Вот и почернел у горностая кончик хвоста.

— Теперь ты, заяц, всегда узнаешь горностая по хвосту.

Говорят, с той поры и до наших дней заяц с горностаем не сталкиваются.

«Добрая» кедровка

К осени бурый медведь толстый, ленивый стал, шерсть у него, как маслом намазанная, лоснится. Он по лесу не спеша ходит, через тонкие колоды переступает, а увидит бревно потолще — в обход идет, ему лень шагнуть повыше.

Посреди лесной поляны стоял могучий кедр. Шишки на том кедре тяжелые, спелые, от их тяжести ветки к земле гнутся.

Медведь губы языком облизал, вздохнул даже:

«Ох и сладки, должно быть, в этих шишках орехи…»

Но лапу поднять ему лень.

Вдруг — хлоп — шишка! Стукнула медведя по темени, упала к ногам.

Поднял ее медведь, выбрал орехи, съел. Снова вверх глянул, не упадет ли оттуда еще, и увидел рябую птичку, кедровку.

— Ой, великий медведь! — пискнула птичка. — Я вам лучшую шишку сбросила…

Перья у кедровки взъерошились, голос дрожит. Она сидела на ветке, нечаянно уронила шишку, шишка стукнула медведя.

Испугалась кедровка, даже взлететь не посмела, не шевелясь сидит.

— Почтеннейший, уважаемый медведь! Я для вас эту шишку все лето от птиц и зверей берегла. Могу еще десять шишек сбросить, если пожелаете…

— O-о, вот гостеприимная, вот добрая птица…

От этой похвалы кедровка совсем счастливая стала.

А медведь орехами хрустит да приговаривает:

— Мы с тобой теперь на веки вечные друзья. Если хочешь, можешь дядей меня называть. Только, пожалуйста, потрудись для меня, старика, еще, как обещала, шишек посшибай, да тех, что потяжелее…

Кедровка голову набок склонила, одним глазом на медведя глянула — ничуть, оказывается, не страшно — и молвила:

— Милый дядя медведь, вы только взгляните на меня! Много ли я своим клювом шишек для вас сшибу? Вот если бы вы и сами немного постарались…

— Это можно бы, можно было бы ветки потрясти, да шишки-то покатятся по всей поляне, где уж мне, старику, их собрать.

— Э-э-э, дядюшка! Были бы шишки, а сборщики найдутся. Для нас, кедровок, эта работа привычная. Только мне за вами не поспеть, не управиться одной. Если позволите, я родню свою позову.

— Зови.

Кедровка взлетела на вершину лиственницы, раза два крикнула, и все ее родные, все знакомые слетелись на поляну.

Вот принялся медведь ветки трясти, шишки сбивать: всеми четырьмя лапами работает, головой помогает. Когда на кедре не осталось ни одной шишки, медведь сел отдохнуть. Смотрит — на поляне ни птиц, ни шишек. Лишь одна недозрелая под кедром валяется.

И к этой последней «добрая» кедровка не постыдилась подлететь.

Схватила и унесла.

Рассердился медведь, хотел беркуту на кедровку пожаловаться, да стыдно ведь признаться, что такая маленькая пичужка такого могучего зверя обидела-

— Ладно, — махнул лапой медведь, — ешьте эти орехи, ешьте! Сколько бы ни съели, все равно останетесь такими же малыми пичужками. А я сейчас вот „такой толстый, а к зиме еще толще буду.

Почему у летучей мыши ноги отсохли

Теперь летучая мышь только ночами летает. А было время — она летала и днем.

Вот летит она, и вдруг навстречу серый ястреб.

— Однако, — говорит, — почтенная, я тебя три года разыскиваю.

— Для чего же я вам понадобилась?

— Все птицы свою дань беркуту уплатили, ты одна все еще в долгу.

— Я?! Да вы поглядите, разве я птица? — спустилась в траву, посмеялась, зубы показала и побежала.

«В самом деле, — подумал ястреб, — это зверь».

Прибежала летучая мышь к холмам, где мелкий лес стоит, но вдруг из-под куста выскочила серебряная лиса:

— Как живешь, уважаемая? Я седьмой год тебя ищу.

— Для чего же я вам понадобилась?

— Все звери свою подать медведю уплатили, только с одной тебя еще причитается.

— С меня?! Да вы посмотрите, разве я зверь?

Расправила крылья и улетела.

С того времени, боясь с лисой повстречаться, летучая мышь совсем бегать перестала: у нее от страха ноги отсохли. И летать днем она тоже не смеет — ястреба опасается.

Так и живет теперь в сумерках, в страхе от зверей отреклась, к птицам не пристала.

Услужливый шмель

Было это или не было? Однажды Дельбеген-людо-ед позвал шмеля:

— Укуси каждого, кто по земле ногами ходит, узнай, чье мясо всех слаще.

Полетел шмель, покусал корову, собаку, лошадь, медведя, марала, козу, мышонка, человека.

— Жж-ж-ж-ж-ж-ж-ж! Человек всех слаже-же-же, слажжжжжж-же!

— Милый шмель, — взмолились люди, — не говори так людоеду. Он всех нас съест.

— Скажу, скажу-жу-жу! Скажжжжжжу! Людоеду я служжжжж-у!

— Замолчи, пожалуйста, мы коня тебе дадим, шубу сошьем…

- Человек всех слаже-же-же, слажжжжжжжже!

Сколько люди просили, плакали, но шмель не унимался.

— А не лучше ли будет, — сказал богатырь Сартак-пай, — укоротить шмелю язык?

Схватил шмеля за крылышки и вырвал ему язык.

Вот прилетел шмель к людоеду, тот как