пустым котлом.

Молодой каан до конца дослушать не успел, словно кто наподдал ему сзади, — так быстро он перевернулся и упал пустым котлом.

— Ха-ха-ха! — засмеялась жена.

— И вам, почтенная, — сказал ей Диту, — свекор кланяться велел, пожелал он, чтобы вы стали черной сорокой.

— Ч-ч-что? — только полслова успела сказать по-человечьи, как нос у нее вытянулся, руки перьями обросли, и, застрекотав по-сорочьи, улетела она в черный лес. До сих пор сорока все еще стрекочет о том, как ее обидели. Но про то, как она золото любит, как кольца и монеты к себе в гнездо тащит, сорока никому не говорит.

Жена павлина

Однажды выбрали птицы павлина зайсаном.

Павлин широко раскрыл свой сияющий хвост, высоко поднял голову в зеленой шапке с золотыми кистями.

— Зайсан, настоящий зайсан! — закричали птицы.

— Женить, женить, женить надо. Женить его надо, женить! — застрекотала сорока.

Вот привели к зайсану серенькую куропаточку:

— Она своих детей славно растит, и твоим детям будет доброй матерью.

— Нет, не хочу ее. Куропатка плохо летает.

— Ну синицу возьми. Она первая в лесу запевает весеннюю песенку.

— Не хочу. Она ростом мала.

Кедровка не понравилась — она рябая. Иволга не подошла — голос у нее печальный, трясогузка — хвостом трясет.

Только сорока пришлась павлину по душе: на ней шуба с белой оторочкой — на нее не налюбуешься. Она трещит-болтает целый день — с ней не соскучишься.

После свадьбы павлин выщипал из своей груди зеленые перья и положил их сороке на спину и на хвост.

— Это тебе, любимая жена, от меня подарок.

Обрадовалась сорока:

— Эй, птицы-цы-цы-цы! Полюбуйтесь, какая у зайсана жена красавица-ца-ца!

Летит, новыми перьями хвалится, сидит — зеленые перья клювом перебирает.

Костер разжечь ей недосуг, пищу сварить ей некогда. Утром чуть свет выскочит из гнезда и пропадает до ночи.

— Куда летишь, милая жена? — спрашивает павлин.

— Лечу, куда хочу-чу-чу!

К ночи возвращается, а павлин опять:

— Где ты была, родная сорока?

— Куда душа желала, туда я и летала.

Рассердился павлин. Еще затемно, пока сорока спала, он слетел с ветки, спрятался за кустом акации.

Утром, едва край неба побелел, сорока выскочила из гнезда, распахнула черную шубу со светлой оторочкой и полетела, сверкая зелеными перьями.

Павлин, таясь от нее, пустился следом. Так прилетел он к жилью человека и увидал, что его нарядная жена опустилась на мусорную кучу и стала клевать отбросы.

— Стыдись! — крикнул павлин. — Пристало ли жене зайсана клевать отбросы? Сейчас же лети домой.

Но сорока даже не обернулась: клюет и клюет.

Подлетел к ней павлин, стукнул клювом по голове: — Больше ты мне не жена!

С тех пор сорока, роясь в отбросах, головой вертит и детей своих поучает:

— Один раз клюнь, а пять раз оглянись — не то павлин прилетит, по голове стукнет.

Крепко помнят эту науку сорочьи дети. Клюнут раз и обернутся, клюнут и вокруг поглядят — павлина они опасаются. Однако с перьями зелеными, что павлин подарил, не расстаются.

— Это нам от павлина на память осталось. Мы, сороки, как-никак, а все же самому павлину родня. Мы не простого, мы княжеского рода!

Как беркут цаплю наказал

Это было во времена давние, когда птицы еще не знали, где кому положено гнездиться. Каждую весну птицы воевали, спорили. И случалось, что глухарь гнездился у воды, а лебедь в лесу.

И вот однажды решил орел созвать великую сходку, чтобы каждой птице указать, где надлежит ей впредь строить свой дом. Было повелено всем, имеющим крылья, прибыть немедля к орлиному стойбищу.

Едва старшина-цапля Кара-чилен-зайсан услыхал о сходке, тотчас распрямил крылья, поднялся и полетел.

Вместе с цаплей Кара-чиленом летели семеро верных слуг, семеро коростелей.

Семь морей они миновали, через семь горных перевалов перелетели, как вдруг услыхали:

— Ква-ква-а!

Посмотрели вниз, увидали болото, и в каждой луже, на каждой кочке пучеглазые лягушки квакают так громко, будто быки ревут.

Не вытерпел Кара-чилен-зайсан, спустился на болото. Его верные слуги туда же за своим старшиной. И началась великая охота!

Лишь на пятые сутки опомнился старшина-цапля, даже слезу в болото уронил:

— Мы на сходку опоздали…

Горько плача и причитая, поднялся Кара-чилен с жирного болота и полетел к орлиному стойбищу. Вместе с ним. нехотя, поднялись сытые-пресытые коростели. Тяжело перебирая крыльями, все вместе прибыли на сходку, опустились на землю и низко-низко орлу поклонились.

— Почему так долго летели? — грозно заклекотал орел.

— Ох-ох, — вздохнул Кара-чилен, — были на то важные причины. Указ ваш поздно получили, потом в пути с густым туманом встретились… Заблудились…

— Как это ты, почтенный старшина-цапля, не стыдишься лгать?

Разгневался беркут-орел, схватил Кара-чилена за макушку и оттрепал так, что перья на голове старшины-зайсана встали хохолком.

— Не быть тебе больше старшиной, — сказал беркут.

Почесал Кара-чилен голову, нащупал хохолок, и клюв у него с горя вытянулся.

Заплакал он в голос:

— Навсегда, навсегда я теперь меченый…

С той поры и поныне, как вспомнит Кара-чилен о хохолке, кричит и плачет. И дети Кара-чилена, как вылупятся, начинают горько плакать.

И нет у цапли другой песни, только этот жалобный крик.

— Гнездиться ты будешь в камышах, — решил беркут, — другие места уже заняты.

— А нам где прикажете гнездо строить? — всполошились коростели.

— Там же, у болота. Вы своего зайсана не поторопили, вместе с ним охотились, вместе и будете наказаны.

Давно все это было. Однако с той самой великой сходки каждая птица хорошо знает, куда ей лететь, где свое гнездо вить.

Медведь-судья

Зимней порой вышел горностай на охоту. Под снег нырнул, вынырнул, на задние лапы встал, шею вытянул, прислушался, головой повертел, принюхался…

И вдруг словно гора упала ему на спину. А горностай хоть ростом мал, да отважен. Обернулся, как вцепится зубами в гору — не мешай охоте?

— А-а-а! — раздался крик, плач, стон, и с горностаевой спины свалился заяц.

Задняя лапа у зайца до кости прокушена, черная кровь на белый снег течет. Плачет заяц, рыдает:

— О-о-о! Я от совы бежал, свою жизнь спасти хотел. Я нечаянно тебе на спину свалился, а ты меня уку-си-и-ил…

— Ой, заяц, простите! Пожалуйста, не сердитесь, я тоже нечаянно…

— Слушать ничего не хочу, а-а-а!.. Никогда не прощу! Пойду на тебя медведю пожалуюсь!

Еще солнце не взошло, а горностай уже получил строгий указ: «В мой аил на суд сейчас же явитесь! Старейшина здешнего леса — темно-бурый медведь».

Круглое сердце горностаево екнуло, тонкие косточки со страху гнутся… Ох и рад бы