некоторых из этих земель не будет никаких споров или причин для дискуссий. Например, Адрианополь принадлежал Болгарии, так же как Старая Сербия к северу от гор Шар-Планина принадлежала Сербии. Он также был согласен на передачу Болгарии большей части Македонии, но доказывал, что часть Северной Македонии должна быть передана Сербии. Однако он предполагал, что, возможно, в настоящее время наилучшим выходом было бы передать вопрос о разделе областей на суд русского царя. «Давайте не проводить разделительных линий в настоящий момент», – заключил Милованович.

Оба, и Гешов, и Милованович, не имели никаких иллюзий, что им предстоит преодолеть величайшие трудности при решении проблемы. Но, несмотря на это, они, как и их монархи и правительства, казалось, были удовлетворены результатами предварительных обсуждений и намеревались продолжить дискуссии на высшем уровне. В конце октября официальные переговоры о заключении союзного договора начались в Софии между Гешовым и М. Спалайковичем, сербским посланником.

Россия знала о сербо-болгарских переговорах уже до отъезда Ризова в Белград, но в этот момент ей не было известно, о чем, собственно, будут договариваться обе страны. Теодоров сообщил А. В. Неклюдову, сменившему Сементовского-Курилло в Софии, что они ищут взаимопонимания в вопросе защиты статус-кво на Балканах от интервенции извне и, если случится самое худшее, Сербии и Болгарии потребуется помощь России. Точное значение этих слов не было понятно российскому посланнику. Он с готовностью признал, что союз значительно поможет России в случае войны и что сейчас самый благоприятный момент для избавления от традиционной враждебности между сербами и болгарами и он может не повториться в обозримом будущем. Однако он также заявил, что, когда союз станет реальностью, Россия может потерять контроль над ним. Сербия и Болгария могут пренебречь российскими советами и использовать свой союз для нападения на Турцию и Австро-Венгрию. Для того чтобы избежать подобного нежелательного и опасного поворота событий, Россия должна быть абсолютно уверена, что София и Белград понимают принципы, которыми она руководствуется, поддерживая союз, и им известны также условия, при которых союзники могут рассчитывать на российскую помощь.

Гартвиг, который непосредственно участвовал в переговорах с самого начала и, несомненно, был главным вдохновителем объединительных стремлений сербов и болгар, не разделял подход Неклюдова и его предчувствия. Причиной этого было не только то, что он думал, что Неклюдов был не прав. Дело было в том, что он совершенно иначе оценивал внешнюю политику России и ситуацию на Балканах. Неклюдов был рупором «Певческого моста», то есть «официальной» России. Для Гартвига требования балканских народов были также целями русского народа или «неофициальной» России, и он заявлял, что представляет и тех и других. Он настойчиво утверждал, что только через единство двух больших славянских государств Балкан эти цели могут быть достигнуты. В итоге у России не было иного выбора, кроме как одобрить и поддержать переговоры между ними. «Настоящий момент таков, – писал Гартвиг Нератову 6 октября, – что оба государства могут совершить величайшее преступление против России и славянства, если они проявят даже малейшее колебание».

Более того, в отличие от Неклюдова, он был против российского вмешательства в переговоры и против того, чтобы Россия играла важную роль в союзе. Сербии и Болгарии нужно позволить вести переговоры на своих собственных условиях. И только когда союз будет заключен, они должны будут передать текст заключенного соглашения имперскому правительству на одобрение. Хотя Гартвиг не пытался открыто объяснить свою точку зрения, все, казалось, было понятно и так. У него было подозрение, что так же, как и в прошлом, особенно это относилось к 1870-м гг., Петербург встанет на сторону болгар в переговорах. Но более всего он опасался и хотел помешать осуществиться намерению Неклюдова, чтобы Россия использовала все свое влияние для того, чтобы не дать союзникам договориться в течение как можно большего времени, насколько российское Министерство иностранных дел сочтет это нужным. Он был достаточно опытным дипломатом и понимал, что, если Сербия и Болгария придут к окончательному соглашению и заключат союз, российскому правительству придется принять и одобрить его, независимо от того, понравятся ли его условия.

Официальная позиция Министерства иностранных дел была где-то посередине между мнениями Гартвига и Неклюдова. Оно одобряло сербо-болгарские переговоры, в которых Россия не играла прямой роли, исходя из понимания, что союз будет оборонительным по своему характеру и его основной целью будет только сохранение статус-кво. Неспровоцированное нападение со стороны союзников, предупреждал Нератов, было бы самоубийственным актом, потому что оно привело бы к немедленной интервенции Австро-Венгрии. Если бы и состоялась явная турецкая провокация, союзникам было бы необходимо проконсультироваться с Россией, прежде чем предпринимать поспешные и опасные действия. Конечно, Нератов зашел слишком далеко, когда предложил, чтобы сербо-болгарский союз оставался открытым для других Балканских стран, включая Турцию.

Это представляло собой возвращение к идее Балканской конфедерации, к которой вернулись снова во второй половине октября, и это было инициативой Н. В. Чарыкова. Он продолжал пользоваться некоторой поддержкой в Петербурге, но его совсем не воспринимали ни в Софии, ни в Белграде. Гартвиг прямо предупредил Петербург, что, настаивая на образовании «Балканской конфедерации, возглавляемой младотурками, которые показали свою политическую неосмотрительность», Россия нанесет непоправимый ущерб сербско-болгарскому союзу. Нератов, однако, продолжал утверждать, что присоединение Турции к союзу было желательным, и об этом не следует забывать. В самом конце октября, когда Спалайкович отправился в Белград для получения новых инструкций, Неклюдов еще раз сообщил ему о точке зрения Нератова и напомнил ему, что Россия хотела бы видеть в союзе «консервативный блок» для сохранения статус-кво на Балканах. «Вы, конечно, правы, – заметил Спалайкович, – и, естественно, основным условием существования сербо-болгарского союза должно быть правило, что союзники не будут действовать без согласия России». Иными словами, Россия была депозитарием и гарантом союза.

Спалайкович вернулся в Софию в начале ноября с первым сербским проектом союзного договора. Он содержал одиннадцать статей. Гартвиг полагал, что он полностью удовлетворял всем требованиям. Неклюдов резко возражал против 3-й статьи, в которой детально излагались положения о наступательной войне против Турции, и статьи 4-й, в которой говорилось о разделе завоеванных турецких земель. Он снова напомнил Спалайковичу, что «Россия не желает слышать, будь то о наступательных действиях, будь то о планах раздела Турции; и что союз Болгарии и Сербии должен быть чисто оборонительным и должен обеспечивать статус-кво». Гартвиг пытался доказать несостоятельность возражений Неклюдова, утверждая, что наступательные действия против Турции следует принимать во внимание в ситуации столь благоприятной для славян перед лицом близившегося краха Османской империи. Нератов встал на сторону Неклюдова и поручил Гартвигу потребовать пересмотра этих двух статей. Он отказался от самой