Проход до Чейбсена с тангутским караваном был для нас чистый клад, так как без этого случая мы едва ли смогли бы достать себе проводника.

Состав каравана был самый пестрый. Всего в караване считалось, кроме нас четверых, тридцать семь человек. В караване было семьдесят два верблюда и около сорока лошадей и мулов вместе с нашими животными. Начальниками каравана были два тангута, очень хорошие и услужливые люди.

Все участники каравана были вооружены фитильными ружьями, частью пиками и саблями. Вообще они слыли за чрезвычайно храбрых, просто отчаянных людей, решившихся в такое страшное время[12] идти в места, где живут и разбойничают дунгане. Однако впоследствии опыт показал, что смелость наших сотоварищей была не особенно велика даже при опасности, только воображаемой.

Самой замечательной личностью всего каравана был тангут Рандземба. Этот человек, лет сорока, откровенный и добродушный, вместе с тем был страшный говорун, любил помочь каждому и вмешиваться во всякое дело.

Главною страстью его была охота и стрельба в цель. Стрельба составляла любимое занятие и всего каравана. Почти каждый день по приходе на место тот или другой из наших спутников, улучив свободную минуту, начинал стрелять в мишень. Являлись зрители, сначала безучастные, но потом, раззадорившись мало-помалу, приносили свои ружья, и начиналась общая пальба. Рандземба был главным действующим лицом этих упражнений в стрельбе. Достаточно было ему услыхать выстрел, и, несмотря ни на какое занятие, даже сон после большого перехода и сильной усталости, Рандземба прибегал босой, с заспанными глазами и тотчас же начинал давать советы: как нужно поставить мишень, какой положить заряд, чем исправить ружье и т. д.

Дорогой мы со своими верблюдами шли в хвосте каравана, чтобы не задерживать остальных спутников при случайных остановках для поправки вьюка и т. д.

Обыкновенно мы вставали около полуночи, чтобы избежать дневного жара, и, сделав переход километров в 30, а иногда и 40, останавливались около колодца или, если его не было, сами копали яму, куда набиралась соленая вода. Наши товарищи, из которых иные ходили несколько раз взад и вперед по здешним пустыням, превосходно знали дорогу и чутьем угадывали места, где можно было достать воду, иногда на глубине не более метра. В колодцах (они изредка попадались по пути) вода была большей частью очень дурна, да притом в эти колодцы дунгане бросали убитых монголов.

На местах остановок отдохнуть было невозможно. Раскаленная почва пустыни дышала жаром, как из печи; в воздухе часто не колыхал ни малейший ветерок, а тут нужно было ежедневно расседлывать и заседлывать верблюдов, у которых в противном случае во время жары тотчас же сбиваются спины. Водопой наших животных также занимал больше часа времени, так как воду приходилось таскать маленьким черпаком, а каждый верблюд выпивает зараз два-три ведра. Поить же верблюдов летом в сильную жару необходимо каждый день.

Даже ночью в течение нескольких часов, улученных для отдыха, мы спали вследствие крайнего физического истощения самым тревожным сном.

В первые дни шествия с тангутским караваном наша палатка была постоянно наполнена любопытными: их интересовало все, до мельчайших подробностей, не говоря уже об оружии. Расспросам не было конца. Самая ничтожная вещица осматривалась и обнюхивалась по нескольку десятков раз; при этом нужно было рассказывать об одном и том же то одному, то другому посетителю.

Собирание растений, производство метеорологических наблюдений, писание дневника возбуждали также немало любопытства, даже подозрения. Чтобы отклонить от себя последнее, я объяснил своим спутникам, что записываю в книгу то, что видел, чтобы не забыть об этом по возвращении на родину, где с меня потребуют отчета, растения собираю на лекарства, чучела зверей и птиц везу на показ, а метеорологические наблюдения произвожу для того, чтобы узнать вперед про погоду. В последнем все были твердо уверены после того, как я предсказал однажды дождь вследствие понижения барометра.

Собирание растений дорогой представляло также немало затруднений. Не успевали мы, бывало, сорвать какую-нибудь травку, как уже нас окружала целая толпа спутников с неизменными вопросами:

— Ямур эм (какое это лекарство)?

— Цицык сейхэн бэй-ка (цветок хорош ли)?

Если же случалось убивать птичку, то, без преувеличения, все наличные люди каравана подъезжали, каждый с одними и теми же вопросами: какая это птица? хорошо ли ее мясо? как я убил?

От Диньюаньина наш путь лежал сначала на юг, а потом мы повернули почти прямо к западу, на город Даджин.

По своему физическому характеру Южный Алашань ничем не отличается от северных и средних частей этой страны; только сыпучие пески здесь обширнее и недаром заслужили свое монгольское название Тынгери, то есть небо.

Как и другие части Алашаня, Тынгери представляют собой бесчисленные холмы, разбросанные без всякого порядка и тесно стоящие один возле другого. Эти холмы, достигающие 15–20 и изредка даже 35 метров вышины, состояли из мелкого желтого песка, насыпанного на твердую глинистую почву, местами оголенную на несколько метров. Изредка на таких глинистых площадках, а иногда и на самом песке торчит несколько кустиков тростника, полевого чернобыльника или, еще реже, какое-то невысокое деревцо из семейства бобовые. Скудная растительность нисколько не нарушает мертвого характера здешней пустыни, в которой из живых существ можно встретить лишь ящерицу и небольшого черного жучка.

Голый песок, страшно накаляемый солнцем, беспрестанно переносится ветром с одного холма на другой, а в промежутках этих холмов образуются то воронкообразные, то продольные ложбины. Эти ямы чрезвычайно затрудняют ходьбу, в особенности для вьючных животных, которым приходится беспрестанно лазить с одного холма на другой и вязнуть глубоко в рыхлой почве.

Тропинок здесь нет, и только кое-где валяющийся сухой помет верблюдов, а иногда и их скелеты указывают направление пути; обыкновенно же в таких местах идут напрямик, ориентируясь по солнцу. Беда, если путников застигнет буря. Тогда вершины песчаных холмов закурятся сначала словно дымом, а затем воздух наполнится тучами песка, который затемняет солнце.

Самое лучшее идти по таким местам вскоре после дождя, когда песчаная почва делается довольно твердой, верблюды вязнут неглубоко и в случае ветра воздух не наполняется песком, пока его не просушит солнце.

Миновав пески Тынгери, мы направились вдоль их южной окраины по глинистой бесплодной равнине, покрытой исключительно двумя видами солончаковых растений, и вскоре увидали впереди величественную цепь гор Ганьсу. Словно стена поднимались эти горы над равнинами Алашаня. Далеко на горизонте, пока в неясных очертаниях, выплывали снеговые гряды. Еще переход, и эти величественные громады предстали перед нами во всем блеске своей красы.

Пустыня кончилась