лбу, вглядывалась в сторону быстро падавшего за макушки деревьев солнца.

«Ванечка, родной!» – мысли текли, набегая друг на друга и откатывая, как волны на песке.

«Дождусь ли, увижу ли тебя, мальчика моего милого?» – так думала о своём внуке Настасья Егоровна.

Женщина уже преклонного возраста, высокая, прямая, с лучистыми голубыми глазами. Её светлые волосы, хорошо припорошённые сединой, оставались такими же густыми, как в молодости. Стригла она их всегда одинаково: свободные пряди доходили до плеч. Если было надо – забирала их в хвост или большой тяжёлый узел. Но больше всего любила носить свободными – косынку повяжет поинтереснее, и хорошо.

В деревне Настасья Егоровна, или Настёна, как ласково называли её люди, пользовалась у людей авторитетом. За то, что не переносила лжи. К кому шли за советом – к ней, к Настёне. Знали: рассудит по правде. Отзывчивая – всегда бежала на помощь, случись беда. Соседский мальчонка прошлым летом воды нахлебался в пруду – ногу свело, – так она первая бросилась вытаскивать и откачивать. Пока мужики прибежали, мальчишка уже сидел и трясся от холода и пережитого ужаса.

Дети-то погибли в автомобильной катастрофе. Почитай, уж лет пятнадцать как.

А Ванечку, внука единственного, сама подняла-воспитала.

И вот теперь ушёл её Ванечка.

Напала на деревню хворь непонятная – становились люди неподвижными. Лежали колодами. Не ели, не пили, смотрели перед собой, не видя ничего. Молча.

И не живы, и не мертвы.

Накануне того, как первый человек слёг, проходил по деревне чужой. Непонятный – не молодой, не старый. Глазами всё бегал – как будто искал что. Про жизнь спрашивал. Ему приветливо отвечали, предлагали погостить остаться. Раздражало его это. Покрутился день по деревне да и ушёл скорым шагом, что-то бормоча.

Так вот всё и началось.

И ко врачам обращались, и к знахарям – не знают, как помочь.

Тут мимо деревни табор проходил. Побежали люди – о помощи просить стали. Отправили их к старой слепой цыганке – она-де самая сильная колдунья. И сказала им цыганка:

– К западу от вашей деревни, за лугами и лесами, в старой дубраве бьёт ключ с живой водой. Вот та вода и поможет вам. А хворь эта от чёрной зависти приключилась. Нет ничего хуже чёрной зависти – что угодно может сделать с человеком. Сильно позавидовал вам недобрый человек – за дружную вашу жизнь, за отзывчивость и доброту.

Уехал табор. Опечалились люди – кому ж идти? Почитай, две трети деревни лежит брёвнами. Хорошо хоть живые.

Вот и получилось, что пришлось внуку Ванечке идти.

Собрала Настасья его в дорогу, люди помогли. И ушёл он искать Живой Ключ.

А сама теперь сидит каждый день на завалинке и смотрит, как солнце валится в ближайший лесок, – где там её Ванечка, внучок ненаглядный, опора на старость? Жив ли, нет ли?

Текли медленно мысли, замедляла свой бег кровь, затуманивался взгляд – не замечала Настасья, что и к ней подобралась страшная болезнь.

А перед меркнущим уже взором плыло-расплывалось родное, такое жданное лицо. И крылом ласточки промелькнула мысль: «Ванечка».

Сильные, знакомые руки подхватили её с завалинки, и любимый голос произнёс:

– Бабуль, сейчас водицы изопьёшь – полегчает.

– Да мне уже лучше, – прошептала она.

Милосердие

В одном из городских двориков, которых остаётся всё меньше и меньше, жил пёс. Спал он обычно в подвальчике, где вход в котельную. Зимой старался зайти в жилой дом, где чёрный ход, – иногда удавалось. И там под лестницей он, свернувшись калачиком, засыпал. Помоек было много – к счастью, иногда и люди подкармливали. Ничего плохого пёс никому не делал: видел, что человек хочет еду положить, – ждал, пока положит и отойдёт, только после этого подходил и ел, благодарно повиливая хвостом.

Однажды, когда он перепрыгивал канаву, одной лапой угодил в ямку. Псу стало нестерпимо больно. Передняя лапа – как больно-то! Плача от боли, пёс рванул в кусты. Забившись поглубже, обливаясь слезами и поскуливая, стал вылизывать раненую лапу. Но боль не проходила. Ах, эта боль! Не увернуться, не спрятаться! И сил терпеть нет, и деваться некуда. Наверное, он впал в забытьё, но и тогда не переставал поскуливать.

Очнулся пёс, услышав совсем рядом детский голос.

– Мама, мама… Да мама же! – говорил мальчик лет десяти, дёргая за рукав пальто свою мать. – Здесь кто-то плачет, мама!

– Да кому здесь плакать, сынок? Детей нет, взрослых тоже. Это же всего лишь наша тропинка мимо школьного двора, – ответила мать.

Дорожка вилась сквозь деревья и кустарники, за которыми угадывался обнесённый забором школьный сад.

Мать прислушалась и поняла, что сын прав: из ближайшего куста доносились странные звуки, как будто потерявшийся ребёнок боялся плакать громко.

Заглянув внутрь куста, женщина побледнела и отшатнулась.

– Кто там, мама? – настойчиво спрашивал мальчик.

А мать в это время раздумывала: «Скажешь правду – плакать будет, попросит взять. А дома малышка. Да и с мужем надо обговорить».

Видя, что мать задумалась, мальчик сам полез в кусты и увидел там небольшую собачку. Собака вжалась в землю, из её глаз текли слёзы, и она уже просто молча смотрела – даже скулить сил не осталось. И тут мальчик увидел то, что так бережно прижимала к себе собака, – неестественно подогнутую лапу.

Мальчик вылез из куста и твёрдо сказал матери:

– Мы возьмём её. Возьмём и вылечим.

Тут мать поняла, что спорить бесполезно, да и самой было жаль собаку.

Она сняла куртку – да Бог с ней, что испачкается! – и позвала пса. Тот поднял голову, но она опять упала на землю – от слабости. Тогда, опасаясь, мать пролезла к псу, закутала его курткой, всё время приговаривая что-то ласковое, и подняла с земли.

Они доехали до ветеринарной клиники и там узнали, что у собаки перелом.

– Повезло ему, – сказал врач, – вы его нашли и не бросили. Спасибо вам. А лапу мы вылечим.

– Да это всё сынок настоял, – сказала мать.

– Значит, сегодня он стал настоящим человеком и мужчиной.

Мама предложила назвать собаку, которая, по мнению врача, оказалась цвергшнауцером, как-нибудь смешно.

Но мальчик твёрдо сказал: «Я назову его Другом».

Благодарность

Он был задирой. На ровном месте мог спровоцировать драку. Пара обидных слов, несколько резких жестов – и противник был готов к «разговору» на